Александр Валентинович Рудазов 
Конец сказки

Преданья старины глубокой – 3

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43131228
«Конец сказки: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2019
ISBN 978-5-9922-2928-8
Аннотация

Вслед за осенью и зимой на Русь пришла весна. Зачернели на полях проталины, вернулись с полудня перелетные птицы, проклюнулись почки на деревьях.
Воротились домой и княжич Иван с Яромиром Серым Волком. Да не одни воротились, а с великой добычей – каменным яйцом, что смерть самого царя Кащея сберегает. Надежно очень сберегает, правда. Никак не разбить яйцо, не расколоть. Что есть оно, что нет вовсе. Быть может, в Кащеевом Царстве ответ скрывается – туда теперь путь друзей лежит, на восход, в черные леса и болота.
Только и Кащей Бессмертный сиднем не сидит. Собравши войско несметное, силу громадную, идет он великой войной на закат, идет предать пожарам села и нивы. Погибель идет с восхода, горе для русского народа, для всего человечества. Близится смерть всего живого, и заканчивается добрая сказка.
Хек. Хек. Хек.

Александр Рудазов
Конец сказки

Еще одно, последнее сказанье – 
И летопись окончена моя, 
Исполнен долг, завещанный от бога 
Мне, грешному. Недаром многих лет 
Свидетелем господь меня поставил 
И книжному искусству вразумил… 

Александр Сергеевич Пушкин 

Глава 1

По Костяному Дворцу гуляли сквозняки. Все окна стояли распахнуты, словно зима уже закончилась.
Да и то сказать – теплая она выдалась в этом году, на диво теплая. Карачун уж расстарался, поутишил вьюги с буранами. На землях русов сейчас еще сугробы лежат, а в Кащеевом Царстве травка зеленеет, почки набухают, птицы перелетные с полудня воротились.
По первым проталинам двинулись к древнему дворцу-граду и путники. Верные Кащея данники, да чужинцы из дальних краев. Ломали они шапки пред царем нежити, поклоны били земные, подарочками кланялись. Всяк искал предстать перед железным троном и услышать из сих хладных уст одно только слово: «Живи».
Слухи о грядущей войне-то ширились. Все больше полчищ скапливалось вокруг Костяного Дворца, все новые приходили чудища и дивьи люди. Татаровьины, псоглавцы, людоящеры, навьи, горные карлы, черные мурии, караконджалы, да и те, кого вовсе поименовать трудно.
И каждому хотелось, чтоб его эта гроза миновала. Чтоб не явилась в его земли несметная рать. Чтоб помиловал его царь Кащей, сжалился.
Если не считать русов и булгар, челобитчиков прислали почитай все окрестные народы. С полуночи пришли ненцы, с заката – чудины, с полудня – удмурты, с восхода – вогулы и обские люди.
А из самых дальних краев явился почтенный Ибрагим ибн Мустафа аль-Багдади. Сей доблестный, хотя и немолодой уже муж был сарацинским купцом. На своем веку он совершил несколько путешествий, побывав в индийской земле, малайском царстве и жарких удивительных островах.
Теперь же он совершил совсем другое путешествие. Не по морю, но по суше, не на полудень, но на полуночь. Со своими верными слугами прошел землями Аббасидов и Айюбидов, пересек горы Кавказские, преодолел бескрайнее Дикое Поле, побывал в богатой Булгарии и достиг наконец Кащеева Царства.
Зачарованной страны, о которой в родном его Багдаде и слышали-то немногие.
Поскольку путь предстоял долог и труден, славный купец не стал брать товаров тяжелых и склонных к порче. Привез он в Кащеево Царство дорогие шелка, чашки тончайшего фарфора, бесценные перец, корицу и гвоздику, да сундучок камня лазурита.
Счастлив был в пути купец. Миновали его и звериные клыки, и разбойничьи сабли, и жестокие морозы. Продрался он сквозь дремучие полуночные леса, достиг заветного царства и распродал все с хорошим прибытком. Зазвенели в его ларце динары и дукаты, солиды и номисмы. Немало богат стал Ибрагим.
Жалел он только, что не сторговал ни единой местной монетки. Татаровьины, псоглавцы и людоящеры платили за его диковины щедро, да все златом-серебром из других стран. Собственной монеты, вышло уж так, в Кащеевом Царстве не чеканят.
Раньше вроде бы пытались чеканить, да только не из драгоценных металлов или хоть из меди, а почему-то из железа. И было это давным-давно – все с тех пор изржавели, наверное.
Ну да ладно. Все равно местную монетку Ибрагим искал не ради прибыли, а просто как диковинку. Хотелось вернуться домой, показать ее, похвалиться – вот где побывал, дескать.
Но не вышло, так и не вышло.
Все равно золото в его ларце надолго не задержалось. Тут же пустил его купец снова в дело, взял уже здешних товаров – да таких, что в полуденных землях и не видывали.
Сверкающие камни из недр Каменного Пояса. Изделия из зубов громадных земляных оленей. Булатные клинки работы горных карл.
А за самым главным купец отправился к самому царю, в Костяной Дворец. Долго обивал пороги, долго искал встречи, долго улещивал Кащеевых визирей – но вот, добрался наконец, предстал перед железным троном.
И выложил у его подножия содержимое самого заветного вьюка, с самыми редкими вещицами. Чудесами со всех концов света.
Были там шелка столь тонкие, что накинь – и не заметишь. Была сабля узорчатой дамасской стали, способная оный шелк на взмахе рассечь. Была затвердевшая жижа ремесленная из плодов заморских.
И невольница. Черноглазая Айгуль. Прекраснейшая из дев Басры. До Ибрагима доходили слухи, что царь Кащей до женской красы небывало охоч, а сераль его превзойдет даже султанский.
Уж верно прелести Айгуль придутся ему по нраву.
Так думал Ибрагим, пока не увидал царя Кащея воочию. На троне восседал иссохший старец в черном саване. Такой дряхлый на вид, что удивительно, как он еще движется-то сам, отчего не в постели лежит. Пергаментную сизую кожу покрывали струпья, седая борода достигала пояса, щеки и нос провалились так, что лицо казалось черепом.
Лысую макушку Кащея увенчивала корона. Тонкий венец о двенадцати зубцах. Да не золотой, не серебряный – железный.
Не такие обычно носят повелители держав.
Да и одет Кащей был скромно, не пышно. Встреть Ибрагим его в Багдаде – никак не признал бы одного из богатейших владык. Принял бы за бродячего дервиша.
Очень старого и очень больного.
Но сейчас он был готов лизать этому иссохшему старцу чувяки. Выложив перед ним свои сокровища, купец с надеждой ждал. Затаил дыхание, ловя каждый взгляд Кащея, каждое движение.
А тот медлил. Равнодушно оглядывал поднесенные дары, сверлил их холодными очами.
Красавица Айгуль при виде своего нареченного тоже притихла, сжалась в комочек. А по дороге-то была весела, птичкой щебетала. Расспрашивала, каков Кащей собой, пригож ли, доблестен ли. Любопытствовала, отчего его Бессмертным прозвали.
Теперь видно, отчего. По облику-то ему лет сто. Никто здесь, верно, и не помнит, когда этими землями правил кто иной.
– Что скажешь, о повелитель? – робея, спросил Ибрагим. – По нраву ли тебе мои дары? Умягчили ли они твое сердце?
Кащей продолжал таращиться змеиными глазами.
А вот его визири перешептывались, разглядывали заморские диковины. Тугарин, ага людей-ящериц, с интересом смотрел на саблю. Одноглазый Соловей-паша облизывался на сладкую жижу. Старичок Джуда сладострастно улыбался Айгуль.
А Яга-ханум, оборванная старуха в лохмотьях, сразу же схватилась за шелка. Цапнула роскошную пурпурную шаль, накинула себе на плечи и пошла павой, гордо цыкая зубом.
– Носи на здоровье, бабушка, – чуть запоздало произнес Ибрагим.
– А и поношу, и поношу, – добродушно произнесла Яга-ханум, поводя кривым носом. – Ай, удружил, касатик, удружил. А нет ли у тебя там еще чего хорошенького, милок? Шта там у тебя за пазухой? Чую, медком пахнет!
– Кажется тебе это, бабушка! – схватился за грудь купец. – Нет там у меня ничего!
– А теперь чую, [цензура] пахнет! – окрысилась старуха. – Перед Кащеем-батюшкой врешь и не краснеешь, собакин сын!
– Оставь его, Яга, – разомкнул губы Кащей. – Ты заинтересовал меня, купец. Ко мне не так уж часто являются из тридевятых царств вроде твоего. Причем не с мечом, не с желанием убить, а с щедрыми дарами. Я принимаю твои подношения. Что ты хочешь за них? Наградить ли тебя звонкой монетой или даровать шубу с царского плеча?
– Не нужно мне ни злата, ни каменьев драгоценных! – смело произнес Ибрагим. – А вот дай ты мне лучше, царь Кащей, что-нибудь из диковин своих волшебных! Слышал я, вещей чудесных у тебя немало! Подари мне одну любую – век осанну тебе петь стану!
Кащей медленно кивнул. Хлопнув в ладоши, он произнес:
– Без осанны твоей я как-нибудь проживу. Но проделав столь долгий путь, ты заслужил награду. За твои сокровища я отдарюсь одним волшебным предметом. Выбирай, который желаешь получить.
По воле бессмертного царя в залу доставили пять вещиц. Невзрачных, простых на вид, но неизмеримо более дорогих, чем все сокровища, что привез Ибрагим. Купец понял это сразу, смекнул с первого взгляда – и его глаза зажглись жадностью.
Первой Кащей показал ему круглую шелковую шапочку с костяной пуговичкой. Была та ладно скроена, невесома, но главное, что в ней было ценно – чудесное свойство. По велению Кащея невольница Айгуль надела ее на прелестную головку и… исчезла.
Не до конца исчезла, конечно, не по-настоящему. Стала незримой, прозрачной как воздух. Изумленный Ибрагим даже протянул руки, пощупал – и наткнулся на мягкое, приятное.
– Диковина какая, диковина!.. – заахал он, бережно беря шапку-невидимку.
Да уж, за такое и сундука золота не пожалел бы купец. Только вот… маловата шапочка-то оказалась. На женскую головку явно шилась. И так Ибрагим мостил ее, и эдак – не налезала должным образом. Не срабатывало волшебство.
– Эхма… – вздохнул купец. – Нет, повелитель, не по мне эта шапка. Пусть ее другие носят.
– Как знаешь, – пожал плечами Кащей. – Возьми ее тогда ты, Яга.
Яга от шапчонки не отказалась. Примерила ее, покрасовалась перед зеркалом.
– Хорошо ли мне так, Кащеюшко? – донесся из пустоты кокетливый голос.
– Гораздо хорошо, – осклабился Калин. – Много лучше прежнего. Так и ходи, не снимай.
– Не тебя, огуряла, спросили, а коли б и спросили – так ответа б не ждали! – разозлилась старуха, снова становясь видимой.
Драгоценные шелка тоже достались Яге Ягишне. Старуха, которой перевалило уже за триста лет, закуталась в них и павлинисто закудахтала. Так уж ей понравилось.
А купцу Ибрагиму предложили другую умную вещь – гусли. Были они неказисты, потерты, рассохлись от времени – но свойством обладали чудесным. Взял их в руки Соловей-Разбойник, положил пальцы на струны – и пошел играть трепака!
И пока Соловей играл – всем так-то весело стало, так-то задорно. Ноги сами в пляс пускались, вензеля выводили. Каменные половицы аж затряслись – то принялись топать братья-велеты, три удалых великана.
Ибрагим и сам пошел играть плечами, запрыгал вокруг красавицы Айгуль. Яга-ханум взялась отплясывать с ханом Калином, карлик-колдун Джуда закрутил в воздухе собственную бороду, и даже Тугарин-ага слегка застучал об пол пяткой.
Не двинулся с места только царь Кащей. У этого ни единая морщинка на лице не дрогнула. Терпеливо дождавшись, пока Соловей закончит, он холодно спросил:
– Берешь самогуды, купец?
– Добрая вещь, дорогая, – отвел взгляд Ибрагим. – Да только мне-то она без надобности, я-то, горемыка, с медвежьим ухом хожу. Рад бы сыграть – да не дал Аллах талану. Так что я уж, с твоего, повелитель, дозволу, еще и другие вещи посмотрю.
– Дело твое, – кивнул Кащей. – Возьми тогда гусли ты, Соловей.
Старый разбойник поклонился и сунул умную вещь в заплечную суму. А Ибрагиму предложили третий подарочек – палицу о трех обручах. Медном, бронзовом и железном.
– Сие – палица-буявица, – произнес Кащей. – Своими руками отковал. Сама по воздуху летает, сама врага колотит.
– Дельная штука! – разгорелись глаза Ибрагима. – Не жаль отдавать такую, повелитель?
– Мой Аспид-Змей лучше, – пожал плечами царь нежити. Под его саваном что-то заскользило, забугрилось и высунулось из рукава черной головкой. Ибрагима аж передернуло от ужаса.
Он нерешительно коснулся палицы. Та была теплой и чуть заметно трепетала. Тоже как будто живая.
Ибрагиму хотелось испробовать ее в деле, но он не знал, на ком. Да и… робел слегка. Исходив всю ойкумену, купец не единожды сталкивался и со злыми людьми, и с опасными зверьми, но беды всякий раз избегал не саблей, но умом.
Хитер был Ибрагим, изворотлив. Когда надо – нанимал башибузуков, чтоб вместо него лбы разбивали. А то и без них обходился, на удачу положившись.
Так что палицу он хоть и отметил для себя, но решил вначале посмотреть оставшиеся две диковины. А вдруг те еще лучше окажутся?
Так он Кащею и сказал.
Бессмертный царь кивнул и велел присмотреть за палицей Тугарину. Огромный людоящер смерил купца презрительным взглядом и сунул волшебную вещь за пояс.
А перед Ибрагимом развернули пестрый хорасанский ковер. С тяжелыми кистями, выцветший, ужасно запылившийся. Купец сразу понял, что за диво сейчас перед ним, и глаза его разгорелись пуще прежнего.
– Ковер-самолет, – благоговейно произнес он, поглаживая ворс.
– Он самый, – кивнул Кащей. – Старинное изделие. В былые времена он принадлежал шахиншаху Шапуру, а от него перешел к царевичу Бахраму. Тысячу лет назад его создали маги Зороастра. В те времена они еще сохраняли какие-то крохи древнего Искусства.
– И ты вот так запросто отдаешь его мне? – вопросил Ибрагим.
– Это всего лишь летающий кусок ткани. Я предпочитаю моих змиев. Берешь ковер?
Ибрагим снова погладил ворс. Его сердце трепетало от восторга. Чудесная вещь дышала историей и волшебством. Купцу послышалась поступь армий Сасанидов и рокот священного огня Заратуштры.
– Посмотрю еще, коли позволишь, вначале и пятую вещь, – молвил Ибрагим. – Если не окажется она еще лучше – возьму ковер.
– Ну посмотри, – дозволил Кащей. – Ковер приберите пока, но не далеко. Пусть наш гость еще пораздумывает. Только не слишком долго.
И вот перед Ибрагимом поставили последнюю Кащееву диковинку. Пару сапог. Сафьяновые, дорогие, но тоже не новые, стоптанные. Купец наклонился и, не веря себе, спросил:
– Это что же, повелитель… неужто… те самые… скороходы?!
– Да, – подтвердил Кащей. – Семиверстные сапоги. Одна нога здесь – другая там.
Ибрагим ахнул. Хорош ковер-самолет, волшебен, кто спорит, но летать и птицы умеют. И мыши летучие. И даже презренные мухи, что были созданы Аллахом в минуту недовольства людьми. Самолет унесет хозяина в небеса, верно, но не слишком-то и быстро.
А эти сапоги… Семь верст одним шагом… Русская верста – это двадцать шесть с половиной танабов. Сто восемьдесят пять танабов одним шагом! Несколько шагов – и ты уж в другом городе! Сотня шагов – и добежал туда, куда караван и за седмицу не дойдет!
Ибрагим аж затрясся от вожделения. Хотелось ему ковер-самолет, да и палицу-буявицу хотелось, но сапоги-скороходы захотелось всего сильней. К тому же те, в отличие от шапки-невидимки, еще и по ноге как раз оказались. Словно на Ибрагима и шили.
– Беру! – воскликнул он. – Беру сапоги, повелитель!
Надел купец сапоги-скороходы, топнул ногой легонечко, сделал шажок робкий, неуверенный… да и разом на семь верст!
Одной ногой.
А другая в Костяном Дворце осталась.
И половина купца при ней.
Пару мгновений она еще стояла, точно гигантский окровавленный оплетай. Потом медленно повалилась на пол. Айгуль зашлась в дикого ужаса вопле, баба-яга мелко захихикала. Кащеевы чудища утробно захмыкали, загомонили, с насмешкою глядя на останки купца.
– Пошли своих, пусть разыщут второй сапог, – велел Кащей Репреву, вожаку псоглавцев. – Он должен быть ровно в семи верстах где-то в том направлении. При нем будет половина трупа – не ошибутся.
– Дурак, как есть дурак, – осклабился Калин, стаскивая обувку с ноги Ибрагима. – Знать же надо, как вещью пользоваться. Или спросить вначале тех, кто знает. Правой-то ногой шаг делай, а левую-то тоже сразу уже заноси, от земли отрывай. А не вот так, неповоротнем. Сапоги-скороходы – они ж неумех-то не терпят.
– Он тебя уже не слышит, – напомнил Кащей, вперив взгляд в застывшую от страха Айгуль. – Хек. Хек. Хек.
– Да и пес бы с ним, собакой сарацинской, – примерил сапог-скороход Калин. – А мне по ноге, смотри-ка.
– Тогда забирай их себе, – разрешил Кащей. – Я-то ими пользоваться не могу, но пылиться в амбарах умным вещам незачем. Пускай пользу приносят.
– Вот за это наш тебе поклон, царь-батюшка, – взялся за шапку Калин.
Снимать не стал – вспомнил вовремя о сраме на бритом темени.
Только ковер-самолет Кащей не стал никому дарить. Баба-яга летает в ступе, колдун Джуда – на собственной бороде, а остальным это незачем, им конно привычней.
Не отдавать же такую диковину кому-то из простой татарвы.
– Слуг купца скормить Горынычу, – распорядился Кащей. – Его злато – в мою казну. Остатки товаров разбирайте, кому что глянется. А эту девку… хм…
Царь нежити раздумчиво глянул на Айгуль. Хороша невольница, спору нет. Красы неописуемой девица. В прошлом годе Кащей не погнушался бы сделать ее наложницей, пусть она и незнатного происхождения.
Но гарем свой он своими же руками опустошил. Создавать его теперь надо сызнова, с самого начала. А к женскому-то полу Кащей хладен, равнодушен – как и ко всему остальному. Пятьдесят наложниц держал не ради сладострастия, а только как заложниц. Дочери, сестры и племянницы земных владык существовали в серале Костяного Дворца, чтобы их отцы, братья и дядья лишний раз подумали, прежде чем затевать что против Кащея.
Но теперь нужды в них больше нет. И хотя Кащей все еще сожалел, что избавился от гарема прежде времени, одурманенный чарами Симтарин-травы, нового он заводить не собирался. Когда Кащей выйдет из своего царства великим походом, никакие заложницы не заставят шахов и королей склонить выю. Одни станут биться до последнего, другие падут к его ногам – но жены Кащея в этом роли уже не сыграют.
– А отдай-ка эту девку мне, батоно Кащей! – подлетел ближе Джуда. – Хороша персиянка, по нраву мне! Себе ее возьму. буду перси ее ласкать, в бутоны-губы целовать! Ай, хорошо будет!
– Забирай, – разрешил Кащей. – И пошли со мной, помощь твоя нужна в одном деле.
– А я? – подала голос Яга Ягишна.
– И ты, старуха, тоже ступай с нами. Пригодится и твоя помощь.

Глава 2

В капище Кумарби было сыро и ветрено. Ветер всегда поддувал в этом глубочайшем из подземелий Костяного Дворца. Поднимался из самой Нави. Пробирал до самых костей.
Джуда и Яга остались ждать Кащея наверху. Сюда с ним никто не спускался. Даже старухи-ведьмы, охранительницы грани между живым и мертвым, в это самое мертвое совались редко и ненадолго.
Шагая по оледеневшим ступеням, Кащей размышлял о своем каменном яйце. Если бы он мог испытывать беспокойство – испытывал бы его. Впервые за тысячи лет, с самого дня ритуала, он не знал, где его игла. И эта утрата его… нет, не тревожила. Просто он понимал умом, что сейчас его существование подвержено опасности, и это нужно исправить.
Иногда полное отсутствие чувств мешало. Кащей не умел бояться, не умел волноваться. Ему, в общем-то, были безразличны даже собственные жизнь и смерть. Возможно, кто-то иной на его месте защитил бы самую важную для себя вещь куда надежнее. Приставил бы еще больше кустодии, наложил еще больше заклятий, замуровал сундук в каменной толще.
Но Кащей не ведал страха. И потому не стремился прилагать усилий сверх нужного. Давным-давно еще он рассчитал, что птица Гамаюн, четыре гигантских дивия, мертвящее проклятье и несколько свернутых колдовством чудовищ уничтожат любого случайного путника.
Если же кто-то явится не случайно, если будет точно знать, что ищет, то уж верно и подготовится как следует. Придет во всеоружии. А от всего не убережешься, накручивать запоры и ловушки до бесконечности не выйдет.
И той защиты, что была, допрежь всегда хватало с лихвой. Четыре тысячи лет висел сундук на дубу. Четыре тысячи лет никто не сумел пройти даже через Косарей.
Случился на Буяне великий богатырь – одолел одного. И погиб.
Случились на Буяне хитрые корабельщики – одолели второго. И погибли.
А перед этим еще и остров испакостили. Костры разводили, шашлыки жарили.
Но и всего-то. Только два Косаря за сорок веков. Пожалуй, коли и третьего бы победили, так Кащей бы все-таки выставил им замену, еще кого на стражу привлек.
А так… хватало же всегда, с лихвой хватало.
Но теперь все изменилось. Сам Буян ушел под воду, целиком. И ушел так глубоко, что Кащей так и не нашел на дне ни яйца, ни сундука, ни даже дуба. Слишком уж перековеркалось все от удара на острове.
А искал-то Кащей долго. Не один день провел на морском дне, бродил по нему неугомонно. Но в конце концов вернулся несолоно хлебавши, и уже дома убедился, что Ивашка с Яромиркой живы и здоровы. Не сгинули в пучине, не погибли с Буяном-островом.
Только вот откуда они все-таки дознались, что там Кащеева смерть хоронилась? Кто рассказал? Кто тайну сокровенную раскрыл?
Впрочем, кто и откуда – это дела минувших дней. Гораздо важнее – где яйцо сейчас. У них, у татей-хитников? Или все-таки на морском дне лежит, в ил зарывшись?
Надо узнать доподлинно. Убедиться. Только вот как? Блюдо-то волшебное яйца не видит. И чарами никакими его не обнаружить. Кащей сам же о том и позаботился, чтобы ни один волхв, ни один кудесник о смерти его не проведал.
Так что только живым поиском искать.
Но поручать такое дело никому нельзя. Никому на этом свете Кащей не доверяет настолько, чтобы смерть свою вручить. Не тварей же посылать неразумных – этих до Ивашки с Яромиркой уж немало отправлялось, да все кости сложили.
Эти двое все-таки не лыком шиты. Один – богатырь с мечом-кладенцом. Другой – волк-оборотень, сын самого Волха Всеславича. Они бабу-ягу в печь посадили, кота Баюна дважды в полон взяли, Очокочи смертью убили, Врыколака одолеть умудрились, со всеми чудищами на Буяне справились, а сам Буян на дно морское отправили, Алатырь-камень сковырнув.
Это последнее, правда, вообще непонятно за каким бесом. Следы заметали, скорее всего.
Надо Кащею, выходит, самому по их головы идти. Надо… только нельзя. Если каменное яйцо в самом деле у них, приближаться к ним Кащею заповедано. Конечно, вряд ли им известно о его последней тайне, но что если они все-таки и о ней прознали?
К тому же сейчас эти двое в русских землях. Туда Кащею тоже пока что путь заказан. Пока зима не закончилась, старик Мороз его не впустит, а коли и впустит – так не помилует.
Ничего. Последняя это его зима на Руси. Пусть лютует напоследок. О следующем годе русской зимой уже Карачун будет вершить.
А там и с хитниками Кащей разберется. Залучит Ивашку или Яромирку в свои руки, да и вытрясет из них все. Либо само яйцо отымет, либо сказать заставит, куда они его дели. Если все-таки оставили на затонувшем Буяне… ну что ж, снова придется спускаться, искать.
Ничего, времени у Кащея много.
А потом, по возвращении заветной иглы, надо будет снова его скрыть в некоем Дивном Месте. Там она куда лучше действует, куда больше силы хозяину ниспосылает.
Только вот в каком именно? Их в мире ж почти и не осталось. Остров Буян одним из последних был. Все остальные тоже либо сгинули давно, либо дивность утратили, либо стерегутся теми, с кем Кащею не договориться. Как тот же Холгол-остров, вотчина деда Мороза.
Впрочем, не все еще люди заполонили. Сохранились еще места, помнящие старое волшебство. На закате Авалон-остров есть, где лежит последний король бриттов и коротают свой век последние феи. На восходе – Хорадзима, где живет царь-змей и стоят ворота на прародину карликов-валюдов. На полудне – святой холм Мандара, что был когда-то вершиной горы-великана. Не настолько они хороши, как Буян, подложка отца камней Алатыря, но тоже сгодятся.
За этими раздумьями Кащей толком не заметил, как дошел до черного зева, трещины в коре извечного дуба. Было тут холодно, как в могиле, но царь нежити ничего не ощущал. Воздев костлявую длань, он произнес обычные слова призыва, и в капище задул ледяной ветер. Из дупла поднялась громадная железная кровать без перин и подушек.
– Вечный, – бесстрастно произнес Кащей. – Всепорождающий. Всепоглощающий. Всепобеждающий. С ложа восстань, о Отец Богов.
– Восстал, восстал уже, – тяжелым, гулким голосом произнес Вий. – Снова тревожишь… Не даешь поспать… Я устал, сын. У меня спина болит.
– Я не тревожил тебя много лет, – молвил Кащей. – И я оставлю тебя в покое, когда в тебе отпадет потребность. Но пока ты мне нужен, и я рассчитываю на тебя, отец.
– Хорошо, хорошо… – спустил ноги на пол Старый Старик. – С каждым разом выход наверх дается мне все труднее… но пока еще в этом теле есть силы… остались какие-то крупицы… которые ты тратишь…
Вий Быстрозоркий, хозяин подземелий и владыка кошмаров, был воистину чудовищен. Одетый в черную землю вместо платья, он задевал пол длиннющими когтями. Рот его закрывала железная личина, прибитая гвоздями прямо к коже, а веки свисали аж до подбородка. Грязные седые волосы ниспадали еще ниже – Вий в самом деле отличался небывалой древностью и давно лишился большей части могущества.
Впрочем, прежде это могущество было таково, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И даже сохранившихся крупиц хватит, чтоб содрогнулась земля и вострепетали люди. Даже сейчас власть Вия над мертвыми безмерна, а взгляд – уничтожителен.
И Кащей, последний из его смертных сынов, собирался этим воспользоваться.
Наверх Вий шагал тяжко, неуклюже. На его плечи словно давил груз прожитых веков. Жутко выглядел Кащей Бессмертный, мало отличался от ожившего трупа, но батюшка его вовсе на человека не походил. Со стороны глянешь – то ли медведь-шатун из могилы вылез, то ли обезьяна какая заморская.
Никто бы не поверил, что некогда это страховидло сияло среди звезд.
– Я никогда не спрашивал, – вдруг произнес Кащей. – Кем ты был до божественности, отец?
– Почему тебе стало интересно это именно сейчас? – с шумом вздохнул Вий. – Я… я плохо помню. То было так давно… и я был совсем иным… весь мир был совсем иным… Потоп еще не положил ему конец… волшебство было повсюду… чудеса… иные создания… нелюди… великаны… тогда их было очень много…
– Но ты сам был человеком? Ответь.
– Человеком… Потому и ты человек… Родился таковым, по крайней мере… Может, сейчас уж не всякий тебя таковым сочтет… но ты человек, сын…
Тем временем наверху, в подклете Костяного Дворца, дожидали своего царя-батюшку Яга Ягишна и старый Джуда. Ведьма и колдун. Бородатый карлик нетерпеливо сновал по пустым палатам, точил ногти острыми зубками, в сомнениях поглядывал на зияющий сыростью лаз. Кащея не было уже долгонько, и Джуду это начинало угнетать.
А вот середульняя из сестер-ведьм нимало не беспокоилась. Кутаясь в ягу из собачьих шкур, она вертелась перед зеркалом, любовалась сморщенным личиком.
– Ах, ах, хороша-то как, хороша! – довольно шамкала старуха. – Любо, премило!.. Век бы глядеть на этакую прелесть, да дела не позволяют!
– Какие там у тебя дела? – сухо спросил появившийся на лестнице Кащей. – С Волховичами на пустом месте свориться, да детворой крестьянской харчеваться? Завязывала бы с глупостями, злыдня старая. Один раз я тебя спас – вдругорядь могу рядом не оказаться.
– Да я што, я ништо… – стушевалась Ягишна. – Ты уж не серчай, Кащеюшка, я ж то так, в шутку больше. А если кто про меня што сболтнул, так то из зависти, из злобы сердешной. Ты меня знаешь – я в жизни никому дурного не делала.
Баба-яга и в самом деле так считала. Искренне не понимала, отчего слывет злодейкой. Что в ней плохого-то, прости-помилуй?! Она добрая, приветливая и очень красивая женщина третьей молодости. Пусть грязные языки чешут, что им вздумается.
А что некоторых детишек в печке изжарила, да косточки обглодала, так это им самим себя виноватить. Не шалили бы, не обижали бабушку, так ничего бы и не было им.
К тому же они ведь еще и жирные были. Откормленные. Так и соблазняли своим видом, негодники.
– И ты, Кащеюшка, вот зря меня злыдней-то кличешь, – чуть обиженно сказала Яга, ковыляя на костяной ноге. – Сам-то чем лушше-то, а? С меня-то какой спрос – я бабуся темная, живу в лесу, молюсь колесу. Оборотному коловрату. Меня не трожь – и я не трону. А ты вот на себя посмотри, подивись. Весь род людской истребить задумал, под корень извести! Это вот как, не злыдни?
– Это просто самый разумный ход действий, – ответил Кащей. – Рано или поздно люди подомнут мое царство и прекратят мое существование. Я действую на опережение. Сам подомну их царства и прекращу их существование. Хек. Хек. Хек.
– Да ладно, уж так и подомнут, – пихнула его в бок Яга Ягишна. – Никто тебя не тронет, Кащеюшка. Кому ты нужен-то, хрыч старый? Живи себе спокойно, как всегда жил. А хошь – вместе жить будем, в лесу, в избушке моей. Чать потеснюсь, ради милого дружка-то.
Кащей ничего не сказал. Даже взглядом бабу-ягу не удостоил. Зато шествующий следом Вий уставился на нее слепой харей и прогудел:
– Совсем ты очумела, старуха.
– Я, дедушко Вий, промежду прочим, на тьму веков тебя моложе, – с достоинством ответила Ягишна. – Не тебе меня старухой-то величать.
К отцу Кащея баба-яга относилась с почтительностью, душевным трепетом, но без подобострастия. Они, сестры-ведьмы, хоть и не божественны, но лыком тоже не шиты. Их миссия в этом мире тоже важна. У них у каждой правая нога в Яви, а левая-то – в Нави. Правая рука Сварогу протянута, а левая-то – Чернобогу.
Меньшая из сестер, правда, больше направо кренится. А середульняя – налево. Аккурат посередке только большуха стоит. Она и посильней всех будет, поумелей.
Но Яга Ягишна тоже ведьма зело сильная. Оттого Кащей ее в помощь себе и взял. Ее, колдуна Джуду и даже самого Вия. Решил он свершить такой ритуал, для которого чем больше кудесников – тем лучше.
Выбирать, конечно, ему особо не приходилось. Не из кого выбирать-то, давно уже не из кого.
А ведь Кащей еще помнил времена, когда чародеи не были редкостью. Помнил Кавказ, населенный каджи и дэвами. Помнил искусников древнего Та-Кемет. Помнил башню чародейной гильдии, что вздымалась на полудне, в стране Шумер.
Но вот чародейных школ он не помнил. После Потопа их не было нигде и никогда. Повсюду чародеи передавали знания только из уст в уста, от учителя к ученику. А многие не брали учеников вовсе, тряслись над своим волшебством, как Кащей – над златом. Не хотели множить себе подобных, дорожили своей уникальностью.
И в результате знания умирали вместе с чародеями. С каждым веком их оставалось все меньше. С каждым веком они все меньше знали и умели. Слабели их заклинания, все реже встречались умные вещи. Волшебство из необоримой силы превращалось в бормотание полоумных знахарей, пустое сотрясание воздуха.
Во времена молодости Кащея подлинных, сильных чародеев были многие сотни. Во времена зрелости – уже только десятки.
Сейчас их можно пересчитать по пальцам.
И среди тех немногих, что все еще ходят по земле, самый могучий – как раз Кащей Бессмертный и есть. Он ходил среди самых могучих даже в те далекие времена, когда кудесников было порядочно.
А уж сейчас-то ему подавно равных нет.
Иногда подумывал Кащей о том, чтобы самому учеников завести. Воротить в мир искусство чернокнижия. Набрать побольше отроков, устроить школу, да и передать им знания свои, умения.
Но дальше размышлений не шло. Знания и умения – это тоже сокровище. Их самих Кащей не жалел, конечно, – ими если делиться, то у других прибудет, но у него не убудет. Однако если в мире появятся новые кудесники, если обучит их Кащей своим премудростям – всегда есть возможность, что кто-то из них его превзойдет.
А если такой сыщется – то может и место его захотеть занять.
Это обычным смертным в радость, когда сын сильнее отца, когда ученик превосходит учителя. Их жизни коротки, им все едино сходить в могилу. А Кащей – бессмертный. И собственной рукой создавать возможных соперников – недальновидно.
Бессмертие. Главная цель любого волшебника. Все остальное вторично, все остальное может подождать. Если у тебя есть бессмертие – у тебя есть время, чтобы добиться любых других своих целей. Следовательно, начинать нужно с бессмертия и только с него. Удивительно, но очень многие чародеи либо не понимают этого, либо по глупости своей не придают значения.
Впрочем, Кащей тоже не сразу это понял. Пока он был молод – считал, что так будет всегда. Сильный, красивый, даровитый, да еще и богорожденный. Долго очень наивен был. А когда наконец уразумел, что время и над ним тоже властно, когда двинулся путем верным – немало совершил ошибок.
Но он был терпелив. Он был настойчив. И каждую ошибку рано или поздно исправлял.
Немало знал и умел Кащей. Очень долгую жизнь прожил, много чему научился. Владыка над жизнью и смертью, он с легкостью поднимал ходячих трупов, призывал духов и повелевал нечистью. На службе у него, пусть и добровольной, состояли даже навьи князья вроде Великого Тодора или того же Вия. Ему служили оплетаи, шуликуны, велеты, богинки, Лихорадки и Бабаи. Он приказывал лешим, водяным, болотникам и другим духам-хозяевам, сильнейший из коих – демон самой зимы, древний Карачун.
И в другом волшебстве знал толк Кащей. Умел проклинать, морочить, подчинять чужие умишки. Без труда мог обратить кого угодно в мышь или каменный столб. Или наоборот – заставить каменного истукана ходить и говорить, а мышь обернуть человеком. Погоду менять умел, дожди насылать и грады.
Но главное, в чем хорош Кащей – волшебство предметное. Дружина железных хоробров. Взращенный черным колдовством Костяной Дворец. Великое множество умных вещей, рожденных в Кащеевой кузне.
И первое среди всех сокровище – заветная игла, что делает бессмертным и дает беспредельную мощь.
Пока она цела, Кащей и без волшебства сильней всех на свете. Не очень-то ему нужны ни зачарованные доспехи, ни смертоносный меч Аспид-Змей. Безо всякого оружия одолеет кого угодно, голыми руками передавит целое войско.
Кроме перечисленного есть у Кащея и другие умения, есть и другие способности. Все-таки жизнь он прожил не просто долгую, а несметно долгую. Дни, что Кащей не заполнял управлением государством своим, вершением судов и вождением ратей, он заполнял поиском мудрости. Повсюду добывал новые знания, отовсюду черпал, насколько возможно. Тысячами заклинаний овладеть успел, тысячам секретов обучиться.
И они по-прежнему там, в его книгах, пергаменах и берестах. В богатой библиотеке Костяного Дворца.
Но наизусть всю эту пропасть Кащей не помнит. Заветная игла дает бессмертие, дает силу, дает дивную быстроту, но не делает ни умнее, ни смекалистее.
Память-то у него устроена все так же. События недавние свежи и ярки. Важные – сидят крепко и надежно. Что каждый день используется – то мудрено забыть. А что сто лет уже не применял – то разве можно помнить? Утратило полезность – и незаметно покинуло голову. Уступило место другим вещам – более важным, более свежим или просто более интересным.
И тут уж неважно, двадцать тебе лет или тысяча.
В библиотеку Кащей теперь и явился. В круглую залу со столами и армариумами. В ее центре пылал Бездымный Огонь, а на нем кипел-булькал котел черного чугуна.
Кащей давно уже готовил этот ритуал. Давно создавал по крупицам, собирал по осколочкам. Последнюю часть нужных знаний он получил в недрах Каменного Пояса, из рук старца Озема.
Раньше он думал, что для ритуала непременно будет нужен ключ-камень. Но коснувшись, понял – нет, не нужен. Даже лучше, если не трогать его, оставить на прежнем месте. Пусть и дальше хранится у Озема и Малахитницы, пусть стерегут его Горные Хозяева, пусть незнамо для себя самих служат Кащею ключарями.
Ритуал еще не дошел до завершения. Кащей не был уверен насчет некоторых его частей, хотел окончательно их уточнить. Но после гибели Буяна-острова решил больше не тянуть. Пока цело еще каменное яйцо, пока невредима еще его игла.
Пока еще есть время.
Ну ничего. Ритуал снова вернет их ему в руки. И все снова станет надежно. Планы не порушатся. Кащей слишком долго их выстраивал, чтобы все погубила какая-то ерунда.
Теперь он неспешно разоблачился. Снял ризу черного полотна. Снял длинный шерстяной хитон. Снял красные кожаные черевики.
Наконец он предстал обнаженным, во всем своем пугающем безобразии. Струпная кожа так туго обтягивала скелет, что страшно было взглянуть. Прозрачно-белая борода спускалась до пояса. Желтые ногти цокали по полу.
Взявшись за края котла, Кащей спокойно погрузился в кипяток. Бурлящее варево скрыло его с головой, и Джуда запел-забормотал колдовской речитатив. Он говорил на каджвархвали – древнем, почти забытом наречии каджи и дэвов.
– Ромхели гамарджвебули ийк’о! – твердил старый колдун. – Уп’ирвельхес йк’овилхаса тквеон да кхалкхс! Йк’велагра брдзени мамак’атсио да п’арек ик’и! Оза, оза!.. Оп’ро так!
С последним его словом Кащей вынырнул. Над водой показалась седая голова, царь нежити глубоко вдохнул – и погрузился снова. Смолкшего Джуду сменила Яга Ягишна, заверещав-зашепелявив:
– На дне морском лежит утонувший остров, а на острове том покоится камень белый, камень горючий, а в камне сокрыт нож острый да булатный! Пусть же сей нож чудодейственный отсечет у Кащея Бессмертного недуги и хвори, да упрячет их под камень и запрет на ключ! Пусть бросит ключ тот в море, закрыв навеки ему обратную дорогу! Наделяю слова свои силой! Только тот мои слова превозможет, который собственными зубами белый камень изгложет!
Снова Кащей вынырнул. И снова погрузился. Синее пламя заревело в полную мощь, и в дело вступил сам Вий.
В отличие от Джуды и Яги, он не произносил ни слова. Старый Старик не колдовал. Он просто объял котел незримыми дланями – и туда хлынула дикая, первозданная сила.
А когда Кащей вынырнул в третий раз, то принялся ворожить уже сам. Все еще по пояс в кипятке, он встряхнул руками и бесстрастно заговорил:
– Все богатства недр земных. Все сокровища мировых глубин. Да родится новая сила во мраке ночи. Ключ-камень на меня да станет замкнут. Ключ-камень да соединит силу с жизнью, а жизнь с силою. Под водой замок, а под землей ключ. Слово мое твердо.
Человеку несведущему показалось бы, что от его слов ничего не изменилось. По-прежнему горело пламя и кипела вода. Кащею и самому в первый момент показалось, что ритуал окончился неудачей, что он ничего не добился.
Но потом он прислушался к чему-то и медленно кивнул. Связь установилась. Он слышал ключ-камень. Слышал сигналы, идущие от него к Алатырю. Ощущал эту тончайшую незримую связь.
Теперь она проходила прямо через него.

Глава 3

Вьюга мела за окном. Сильная, бурная, но мягкая, даже как бы не ласковая. Снежный владыка Карачун не давал зиме яриться, не позволял больших холодов, а главное – не впускал в Кащеево Царство своего единокровного брата, Мороза-Студенца.
Тот-то бы уж как раз охотно обратил тут все в лед, жестоко покарал Кащея за сотворенное с дочерью. Но ему в эти земли ходу нет. А скоро уж и в закатные земли ходу не будет – лютень заканчивается, весна на дворе. Еще несколько дней, и запрется старый Мороз на Холголе, да и Карачун заляжет в очередную спячку.
Зато кое-кто иной уже проснулся. Цокая копытами, в тронную залу Костяного Дворца вошел Полисун.
Был Волчий Пастырь еще вял и взъерошен, сонливо зевал на каждом шагу. На черном мехе лежал снежок, окровавленная плеть тащилась поникшим хвостом. Подойдя ближе, он сумрачно уставился на позицию.
Кащей и Вий играли в тавлеи. Только вместо обычной расчерченной на квадраты доски они двигали костяные диски по земному чертежу.
Полисун заметил знакомые очертания. Со стороны Кащея, вон, реки Печора и Вычегда, леса дремучие да топи непролазные, а в самом углу – стена Каменного Пояса. А со стороны Вия – тоже реки, да озера, да леса, да степи.
И городки. Множество малых и больших городков. Княжества молодого народа русь, что появился в этих краях всего-то несколько веков назад, но успел засесть у Полисуна в печенках. Леса выжигают, зверье истребляют, все застраивают своими норами-коробами. Старых богов с насиженных мест прогнали. Святобора уйти вынудили. Сгинул невесть куда и Велес-батюшка, издревле покровитель леших.
Игра Кащея и Вия шла не по обычным, известным Полисуну правилам. Диски двигались как-то странно, но счет пока вроде был ничейный. Кащей вошел в Тиборское княжество и надвигался на Владимиро-Суздальское.
Три его диска смотрели прямо на Тиборск. Подперши огромную, похожую на котел башку, Вий прогудел:
– Думай как следует, сын мой… Не спеши… Поспешишь – людей насмешишь…
– Тиборск хорошо укреплен, – ответил размеренно Кащей. – Форпост Руси на закате ее и на полуночи. Тяжело будет его взять обычными способами.
– Змей Горыныч сожжет любые ворота… В пепел обратит терема…
– Каменные кремли не обратит. Тиборчане уже сотню лет глядят мне в лицо. Я тревожил их очень мало, чтобы они утратили бдительность, но они все равно не прониклись ко мне доверием. Мои подданные – слишком буйная вольница, они постоянно делали набеги на границы русов. Так что Тиборск готов меня встретить.
– Подсылов тогда заслать… Пусть ворота отопрут изнутри…
– Пытался. У меня было там много лембоев, но они не сумели достойно мне послужить. Им не удалось устранить ни князя, ни старшего Волховича. Большую их часть в результате разоблачили и прикончили. А те мои глаза и уши, что еще сохранились там, могут только подглядывать и наушничать – для серьезной работы не годны.
– Что ж… Я понимаю, к чему ты ведешь… – кивнул Вий, делая ход. – Что ответишь?
Кащей тоже передвинул тавлею, на которой был вырезан полумесяц. Вий усмехнулся под железной личиной и щелчком пальца отправил другую за доску.
– Принимается, – сказал он. – А дальше?
– Дальше Владимир, – передвинул еще несколько тавлей Кащей. – Главный город русов. Киев давно в прошлом, Русь сейчас – Владимирская. Сковырнем его – остальные сами повалятся.
– Владимир… – пробормотал Вий. – Владимир на возвышенности… Стены у него не слишком высоки, но дополнительно его защищают холмы…
– Холмы – преграда только для обычных войск, – отмахнулся Кащей. – Владимир не готов к тому, что могу устроить я. Если прорваться вот здесь – город будет взят одним ударом. Уцелевшие смогут закрепиться во внутренней части, но продержатся они там недолго.
Кащей и Вий передвинули еще несколько тавлей. Полисун в нетерпении переминался с ноги на ногу. Призванный пред царевы очи, он явился незамедлительно, в несколько часов прошел больше, чем лось пройдет за три дни, хотя только сегодня поднялся с постели.
Так что теперь он ожидал хоть небольшого к себе уважения. Тем более, что был Полисун вспыльчив, горяч и резок, как многие его сородичи. Древнее создание, он умер и стал лешим тысячи лет назад, а до того жил сатиром, хвостатым и козлоногим. В те времена его племя хоть и стало уже редким, но встречалось еще в здешних лесах.
– Волчий Пастырь, – вдруг произнес Кащей. – Как спалось?
– Поздорову, батюшка, – хмуро ответил леший. – Зима прошла – и слава Велесу.
– Много ли других уже проснулось?
– Я первый. Но остальные будут со дня на день. В этом году у нас пробуждение-то раннее.
– Это хорошо. Пока остальные лешие еще спят, а снег еще не сошел – сделай кое-что для меня.
– Что смогу – сделаю, – пожал мохнатыми плечами Полисун.
– Вот и молодец. Волков-то много еще в русских лесах осталось?
– Остались, куда они денутся. За зиму поменее стало, конечно, но ничего, не жалуемся. Вот закончу тут, пойду им перекличку проводить.
– Проведи обязательно. Они же, наверное, оголодали за зиму-то?
– Ясный день. Так спокон веку заведено, что зимой голодней всего. Ничего, отъедятся.
– Конечно, отъедятся. И я тебе даже подскажу, на чем. Отправь-ка их вот сюда, – указал на земельный чертеж Кащей. – Погуляй там со своими стадами, попасись на тучных пажитях.
– Стаи у волков, не стада, – поправил Полисун, почесывая бок. – Отправить-то можно, да что другие скажут? Лесная братия еще осенью собиралась – уговорились не встревать. Оно как, можно вообще?
– Можно, не волнуйся. Пущевик тебе пособит, и другие восходные. А если закатные слова поперек говорить будут – на меня все вали. Принудил, мол. В драку не лезь – они потом еще поймут, что я им не враг. Им враги – как раз те, кого они защищают. Так и скажи.
– Да говорил я уж им всем, – поморщился Полисун. – И Пущевик говорил. И другие.
– Сызнова скажи. И Пущевик пусть сызнова скажет. И другие. Может, со второго раза прислушаются. А не прислушаются – так и не надо. Когда людей повыведем, в лесах гораздо привольней станет – тогда-то уж всяко и до самых неразумных дойдет. Хек. Хек. Хек.
– Слушаю, батюшка, – кивнул Полисун. – Все исполню в точности. Дозволишь ступать?
– Ступай, Волчий Пастырь. Дорога тебе скатертью.
Выходя из залы, Полисун едва не столкнулся с человеком в белом плаще. Был он не то юн, не то стар, сухопар и костист, волосом бел, а глазами мертв. Волчий Пастырь при его виде вздрогнул – давно, очень давно он не слышал ничего о Великом Тодоре. Думал, что уже покинул тот людской мир.
Выходит, здесь. Видимо, этой зимой вернулся, тоже присоединился к Кащею.
Интересно, один ли он или со своими тодорами, чертями-китоврасами? Эти четвероногие юроды Полисуну не по нутру, но если они теперь на правой стороне – это хорошо. Силы им не занимать, в сече равных мало.
А уж их коноводу – особенно. Хотя Великий Тодор сам и не тодор вовсе, а… один Числобог знает, кто он такой вообще.
Человек, возможно. А то еще какая нечисть.
– Проходи, старый приятель, – подозвал Великого Тодора Кащей. – С отцом моим ты знаком?
– Наслышан, но раньше не пересекались, – гулко произнес демон. – А тот сатир – то Полисун был?
– Он. Знаешь его?
Великий Тодор неопределенно повел плечами. На Вия он старался не смотреть, да и тот сидел так, словно это не о нем только что шла речь.
Ибо силен и могуч Великий Тодор, среди далеко не последних демонов ходит. Но Вий во времена былой своей славы одним бы ногтем его подцепил, другим придавил – вот и нет больше Великого Тодора. Так уж громогласен был Отец Богов Кумарби, такой нестерпимый свет излучал.
Конечно, сейчас он рядом с собой прежним – что обгоревшее полено рядом с величественным дубом. Но Великий Тодор все равно уступает ему на две головы.
– Хорошо ли устроились твои дружинные? – спросил Кащей, перебирая в пальцах тавлею.
– Не жалуюсь, – коротко ответил Великий Тодор. – Ждут начала похода. Надеюсь, он скоро? Мы не навсегда с тобой, Кащей. Я помогу тебе только по первому времени, в самых трудных битвах, а потом уже сам справляйся. Твои беды – не наши беды, мы просто любим хорошую охоту.
– Вот как раз об охоте я и хотел поговорить. Тебе тут не очень скучно ждать выступления? Не хочешь немного растрясти кости?
– Можно. Кого нам тебе добыть? Хочешь, чтобы мы сделали налет на твоих врагов? Для целого города моей малой дружины не хватит, но если стоптать заставу или пройтись по деревням смертных…
– Пройдитесь по деревням, – кивнул Кащей. – И заставы там потопчите. Немного страха лишним не будет. Но главное, чего я хочу – доставьте мне один труп.
– Труп?.. – удивился Великий Тодор. – Чей?..
– Топорогрудого сатира по имени Очокочи. На границе Смоленского и Полоцкого княжеств есть старое капище – где-то рядом с ним лежат его кости. Привези их.
– Гонять Великого Тодора за гнилыми мощами… – цыкнул зубом демон. – Не слишком ты расчетливо используешь меня, Кащей.
– Это довольно ценные мощи, и понадобятся они мне уже скоро. Нет времени слать татаровьев или подымать тамошних лембоев. А навьи доберутся быстро, да принести не смогут.
– Ну как скажешь, – пожал плечами Великий Тодор. – Коли я обещал тебе помогать, так уж буду помогать. Только скажи уж сразу, много ли там будет опасностей. А то, может, просто пару дружинных послать, кости эти выкопать?
– Ничего быть не должно, – ответил Кащей. – Ничего и никого. Но если вдруг кто-нибудь там окажется – сумей уж разобраться. Твоим тодорам кровь лить не в тяготу, я чаю.
Великий Тодор колко рассмеялся. Он с дружинными только потому все еще не покинул этого мира, что в закатных землях все еще проводится иногда Дикая Охота. Жарко любил это развлечение Великий Тодор. Не единожды участвовал в нем, а случалось – даже и возглавлял.
Недурственно будет провести напоследок Дикую Охоту здесь, в дикой Русландии.
– Дай-ка мне пару дюжин навьев в свиту, – попросил он. – Для большего шума и тарарама.
– Ты получишь их, – кивнул Кащей. – Ни в чем себе не отказывай.
Немало еще бояр явилось сегодня Кащею на поклон. Уважение высказать, донесение принести, повеление получить. Один за другим они входили в тронную залу и представали пред царем нежити, мирно игравшим в тавлеи.
Был среди них Калин-хан. Явился сказать, что псоглавцы Репрева разыскали второй семиверстный сапог и он, верный Кащея слуга, повторно благодарит за щедрый подарочек.
Был и Тугарин, каган людоящеров. Доложил, что его разъезды взяли двоих подсылов из Тиборска и одного – из Булгарии. Этот пытался прикидываться татаровьином, но его разоблачили.
Были гонцы от шуликунов. Правда, чего они хотели, осталось непонятным. Язык, на котором они лопотали, не разбирал ни Кащей, ни Вий. А единственный у шуликунов толмач как раз слег с некой хворью.
О хворях же явилась доложить Моровая Дева. Невея-Мертвящая несколько минут увлеченно перечисляла села и веси, что опустошили ее сестры-чумодейки. Сама она сотворила своим белым платом еще добрую тысячу навьев.
А под самый конец дня пришли четыре угрюмых самоядина. Шамкая ртами на темени, они уставились на Кащея, точно безразличные ко всему быки.
Самоядь – народ странный, неразвитый. Невесть откуда взялись, невесть чем живут, невесть о чем думают. Ходят со своими нартами по берегам Печоры, воюют с ненцами и людоящерами. Кащею служат верно, но проку от них особого нет – малочисленны самоядины, небогаты, да и в драке мало чем знамениты.
Дивьи люди, одно слово.
А ведь эти четверо еще из самых толковых. К Кащею явились самояди шаманы. Царь нежити видел над их верхними ртами словно клубящиеся смерчики, крохотные вихорьки.
Тоже себя кудесниками считают, поди.
– Гыр-ыы ар-ракх ы-ых, – прогудел один из них. – Бы-ых мы а-агх э-эстэ-эд а-агус а гей-ээдх.
– Да, пришло время вам мне послужить, – подтвердил Кащей.
– Ы-кы ыа-ракх ог-го то-э.
– На закат. Все вы пойдете на закат с моим войском. Но это погодя, весной. А пока – ступайте к Кромешной Житнице и сотворите там обряд. Сами знаете, какой.
– Ы-ыра?! Ыкхы?! – ужаснулся самоядин.
– Да. Разбудите Кобалога.
Пятясь и кланяясь, самоядь убралась восвояси. Вий же передвинул последнюю из своих тавлей и гулко произнес:
– Даже Кобалога решил поднять, сын? Мало было тебе Врыколака?
– Врыколак не оправдал своей грозной славы, – холодно ответил Кащей, делая ход. – К тому же Жердяй поднял его без моего дозволения. Я хотел приберечь его на потом, пустить вперед войска. Рано или поздно его бы все равно одолели, но он немало сокрушил бы русов. А раз Врыколака больше нет – пустим вместо него Кобалога. Хек. Хек. Хек.
Вий поглядел на доску. Кащей смахнул его последнюю тавлею, заняв последний город на этой карте – Теребовль. Черные костяные диски стояли поверх Тиборска и Владимира, Рязани и Мурома, Твери и Торжка, Козельска и Курска, Киева и Переяславля, Чернигова и Смоленска, Полоцка и Великого Новгорода. Всю Русь пожег-разорил Кащей Бессмертный. Дальше ему лежала торная дорога в закатные земли, в европейские царства и княжества.
Пока что, правда, только на чертеже.
– Играешь ты хорошо… – подытожил Вий. – Ладно… Своего старого отца одолел… Сумел… Хорошо… Посмотрим, таков ли будешь в живом бою… В схватке… Посмотрим… Я же… я пока что вернусь к себе в Навь… Посплю еще… Подремлю… Сил наберусь… Тяжек мне воздух Яви… Но когда я понадоблюсь – просто покличь, и я приду… Помогу, чем смогу…
За окном поднималось солнце. День и ночь играли Кащей и Вий. День и ночь обсуждали грядущие дела. И теперь, с рассветом, Вий тяжело поднялся на ноги, сделал несколько шагов и… ухнул сквозь пол. Провалился в бездну – да так, что даже дыры не осталось.
Кащей с минуту еще смотрел на это место. Он шевелил мысленно ключ-камень. Чувствовал, как укрепляется с ним связь.
Было бы хорошо провести этот ритуал загодя. До того, как он убил князя Игоря и разрушил Ратич. Но нужные знания пришли к Кащею лишь после прикосновения к ключ-камню. Многие года он искал, отчаялся уже найти – и вот, обнаружил наконец.
Только война к тому времени уже считай началась. Назад не отыграешь, прощения у Тиборского князя не попросишь.
Значит, придется двигаться дальше.

Глава 4

Морозец приятно пощипывал щеки. Конец зимы оказался куда мягче ее начала, и тиборский люд высыпал на гулянья. Сретенье сегодня, Зимобор. Вода в колодцах ночью станет целебной, а если перед закатом выглянет солнышко – значит, последние холода прошли, дальше будет только теплеть.
По городу с песнями и плясками ходили честные тиборчане. Бояре и люди посадские, смерды и рядовичи – все радовались, что солнце к весне поворотило. Даже холопам сегодня выпало послабление от трудов.
А на княжьем дворе орал и обливался потом княжич Иван. Меньшой сын князя Берендея был жестоко избиваем старшим своим братом – Глебом. Тот орудовал кулаками, орудовал сапогами, даже плеточкой беспутного обалдуя постегал.
Сопротивляться Иван и не думал. Вопил во все горло, трусливо закрывался руками, но не сопротивлялся.
Знала кошка, чье мясо съела.
За расправой наблюдал чуть не весь кремль. Был тут и цвет бояр во главе с великомудрым Бречиславом. Были и гридни во главе с воеводой Самсоном. Были и божьи служители во главе с пресвятым архиереем Онуфрием.
А из верхней светлицы в приоткрытое окошко робко поглядывала младая княгиня. Жалко ей было Иванушку, но заступаться она не смела. Понимала прекрасно, что ее вины в сотворенном не намного-то и меньше, и ей бы свечку поставить Богородице, что муж достался разумный и незлобивый.
Тут же стоял и спутник Ивана в путешествии, Яромир по прозванию Серый Волк. В Тиборске человек мало кому известный, хотя и знато было, что приходится он братом боярину Бречиславу.
За избиением княжича Яромир наблюдал с живым интересом и явным одобрением.
Крики постепенно становились все тише. Иван уже почти сорвал горло. На зависть многим рослый и крепкий, был он все ж не из железа сделан. Ожесточившийся Глеб колотил его до крови, до синцов.
– Не довольно ли с него, княже? – подал голос отец Онуфрий. – Братоубийство – грех великий…
– Грех, отче?.. – отдуваясь, повернулся к нему Глеб. – Ты мне про грехи не надо. Как Иисус еще говорил: кто мне здесь сейчас вякнет, что он без греха – в того я камнем кину.
Но Ивана он все же лупить прекратил. Пнул в последний раз под ребра и окрикнул:
– Подымайся! Будет с тебя!
Всхлипывая и втягивая носом кровавую юшку, княжич воздвигся во весь рост. Глеб ткнул его кулаком в плечо и другое, убедился, что ничего не сломал, не искалечил, и грозно добавил:
– Не был бы ты братом моим меньшим – тут бы тебе и упокой спели, балахвост паскудный. Но я и так уж одного брата потерял. Не стану своими руками и второго кончать. Ты ведь мне еще помимо прочего и наследник единственный, покуда Еленка рожать не надумает. Случись вдруг со мной что, тебе… кхм…
Бояре и гридни при этих словах спали с лица. Так уж им страшно стало при мысли, что на княжеский престол Ванька-Дурак взгромоздится.
– Прости, братка, сделай милость! – гнусаво взмолился Иван. – Бес попутал!
– Простить прощу, – спокойно кивнул Глеб. – Но забыть не забуду. И колотушек ты не только с меня получишь. Остатнее жена твоя выдаст. Ей на поруки тебя сдам.
– Э-э-э?! – выпучил глаза Иван. – Какая еще жена?! Откуль?!
– То бишь не жена, невеста. Синеглазкой ее звать, кажется.
– А… а что, она здесь?!
– Здесь, здесь… хотя не прямо здесь, конечно. Лагерем в степи стоит, с богатырками своими. Но я к ней уже гонца отправил. Через пару дней явится – и вот тогда-то уж честным пирком, да за свадебку…
– Яромир, Яромир, нам нужно спешить в Кащеево Царство! – кинулся к оборотню Иван. – Иначе вся Русь пропадет, погибнет!
– Да ты погоди, куда летишь-то? – усмехнулся Яромир. – Мы ж еще ничего не знаем доподлинно – может, и нечего нам делать в Кащеевом Царстве. С бабушкой Овдотьей потолкуем вначале, да со стариком Филином. Может, подскажут чего.
Иван насупился. Покуда они с волчарой шли до дому, до Тиборска, он днями и ночами пытался разбить каменное яйцо. Но ларец, берегущий смерть Кащея, не желал открываться. Иван долбил его мечом-кладенцом, часами держал в огне, варил в кипятке, даже грыз зубами – ни щербинки.
В конце концов Яромир обронил, что для разверзания яйца нужно либо слово сказать заветное, либо ключ какой употребить. Только вот что за слово, что за ключ – один Кащей поди и знает.
Ну а Иван, будучи личностью прямой и непосредственной, тут же предложил самого Кащея и спросить. Чего проще-то? Вот прямо так взять, сходить в Кащеево Царство, да и спросить – а как яйцо-то твое открывается? Скажи уж, сделай милость.
Другой бы на месте Яромира принял это за шутку. Но волк-оборотень странствовал с княжичем уже полгода, и прекрасно убедился – если уж тот шутит, то сам же первым и ржет.
Домой Иван с Яромиром добирались чуть не вдвое дольше, чем до Буяна. Очень уж холода сильные стояли, очень уж сугробы страшенные намело. Даже для волка никаких дорог не осталось.
Весь просинец еле продирались, одну седмицу вовсе безвылазно в Чернигове сидели, бураны пережидали. Только к началу лютня полегче стало – когда Мороз-Студенец вроде как размяк, ослабил напор.
Финист покинул их еще в Таврике. Несколько дней поболтавшись в море, они высадились на ее закатном берегу, прошли Великим Рвом к Олешью, а уж там поднялись вдоль Днепра, через половецкие земли – и на полуночь, в Русь.
А Финист улетел вперед. За целый месяц прежде них добрался до Тиборска, поведал там о всем, что случилось.
Хотели с ним и Кащееву смерть отправить, да не вышло. Тяжеловато оказалось каменное яйцо для сокола, не улетел бы с ним Финист далеко. А исчезнуть вместе с одеждой, обратиться дополнительным пером либо соринкой оно не захотело.
Глеб ждал возвращения брата. Поначалу – с зубовным скрежетом и обещанием убить. Потом поостыл чуть, помягчел сердцем. Брат все-таки. Какой уж ни есть. Да и герой теперь к тому же – подвиг совершил неслыханный, смерть Кащея добыл и живым воротился!
Причем воротился не совсем таков, каков уезжал. Окреп, возмужал, в плечах раздался. Хотя и раньше был далеко не былиночкой. Усы уже вполне достойные, бородкой обрастать начал, пусть и реденькой пока что.
Только взгляд по-прежнему глупый-преглупый.
– Ох, Ванька, Ванька, и в кого ж ты такой непутевый… – тяжко вздохнул Глеб. – Когда я тебе говорил, чтоб ты остепенился, девку себе нашел по сердцу, да женился на ней честным порядком… я ж не это имел в виду! Княжичу поляницу за себя брать…
– Срам?.. Невместно?.. Зазорно?.. – с надеждой вопросил Иван.
– Да нет, почему сразу срам? – размеренно ответил Глеб. – Не по канону просто. Не общепринято среди Рюриковичей. Но если вдуматься – где-то даже уважительно. Был вот, говорят, в древние времена грецкий царь Тезеус – тоже так вот поляницу умыкнул, да женился на ней. Да не простую поляницу, а тоже царицу. Ипполиту. Или Антиопу. Или то не Тезеус был, а Гераклеус. Черт их разберет, этих греков.
– Так я ж и не грек! – радостно завопил Иван.
– И это очень хорошо. Был бы ты у меня еще и греком, я б тебя точно убил. А так прощаю по великой доброте моей. Но на Синеглазке ты все равно женишься. А то ишь, повадился девок портить, гнида паскудная!
Иван поник. Нет, царица поляниц ему приглянулась, не без этого. Огонь-баба. И ликом хороша, и статью, и приданым наверняка богата.
А уж что она вытворяла на перинах!..
Но вот нрав у нее бешеный. Горяча, чертовка. С такой хорошо в степи миловаться, на коне хорошо скакать вместе, ворога бить бок о бок.
А вот что за жена из нее выйдет – о том Ивану и думать не хотелось. Тем более, что он всего только княжич, меньшой в роду, а она целая царица, пусть и безземельная, кочевая. Кто в доме голова-то будет при таких делах? Такая супружница коли осерчает, озлится – так не в слезы ударится, а ножом пырнет!
Да и рано еще жениться Ивану! Ему всего-то двадцать годов! Как есть рано!
Впрочем, оказалось, что сколько-то времени у Ивана еще есть. Синеглазка со своими поляницами, да приехавшие на подмогу башкирские витязи встали зимовать сильно полуденнее Тиборска. Не в самом княжестве даже, а почти что в закатной Булгарии. Там немного теплее.
Так что за пару дней Синеглазке в Тиборск не доспеть. Пока-то гонец доскачет, пока-то соберется молодая невеста, пока-то прибудет к нареченному…
Может и целая седмица минуть, а то две.
На этом Иван и успокоился. Не умел он смотреть в завтрашний день. Сегодня все хорошо – ну и на том спаси господи. О завтра будем беспокоиться, когда утром глаза откроем.
И прямо сейчас Ивану не терпелось пойти гулять по Тиборску. Навестить всех-всех-всех, всем-всем-всем рассказать-поведать, что за приключения у него были, что за чудеса он повидал на далеком теплом море. Про птицу Гамаюн рассказать, про камень Алатырь, про дуб вековечный с сундуком на ветвях. Про то, как они с Яромиром цвет папоротника добывали, да клад потом нашли. Про суд и пир Морского Царя. Про ночь в шатре царицы поляниц… хотя нет, про это лучше не надо.
Но пока что старший брат его не отпускал. Глеб призвал лекаря-рудомета и велел досконально осмотреть и княжича, и спутника его. Не хворы ли чем, не ранены ли. Все ли поздорову.
Ученый муж внимательно изучил обоих и сообщил:
– Брат твой вполне здоров, княже. Чересчур даже здоров, я бы сказал. А вот у его знакомца явно волчанка. Эвона какая сыпь на щеках. Надо бы кровь пустить, чтобы полегчало.
– Да нет у меня никакой сыпи, – возразил оборотень. – Это румянец просто. И щетина.
– Есть, есть, – настаивал лекарь. – Вот, и вот еще. Сыпь.
– А ты точно лекарь? – с усмешкой спросил Яромир.
– Лучший в княжестве, – заверил Глеб. – И банщик еще. И цирюльник. Батюшке моему до самой смерти кровь отворял и пиявок ставил.
– А от чего батюшка-то помер в итоге?
– Да от малокровия.
Яромир издал странный звук – то ли хрюкнул, то ли кашлянул. Но согласился, что раз уж так, то лекарь точно дельный.
Тот обрадовался, захлопотал со своими инструментами. Достал бритву вострую, сделал глубокий надрез возле лопатки и выпустил добрую чашку крови. Когда ее стекло достаточно – приложил к ране тряпку, намоченную в холодной воде.
– Ну что, княже, довольна твоя душенька? – спросил Яромир, чуть заметно подмигивая Бречиславу. – Еще чем могу тебе послужить?
– Это я тебе теперь послужить хочу, – сказал Глеб. – То бишь не послужить, а наградить. За подвиги свершенные, да за сбережение брата моего неразумного жалую тебе одежу со своего плеча. Да еще и сапоги новые – а то что ты все, ровно голодранец, босым ходишь. Ты, Яремка, все-таки княжеский дружка – не срамись сам, и меня не срами.
– Да мне босиком-то привычнее… – стал отнекиваться волколак.
– И слушать ничего не желаю! – нахмурился Глеб. – Не гневи князя, дружка, облачайся в обновку! Не каждый день я тебя собственной рукой одаривать стану!
Усмехнувшись, Яромир облачился в шелковую сорочку и порты, нарядный бархатный охабень и мурмолку с парчовой тульей. На ноги – не без труда, непривычно – натянул сапожки голубого сафьяна.
– Ну вот, теперь-то сразу видно, что не смерд с кожевного конца, – все еще сердито кивнул Глеб. – Носи с удовольствием.
– Благодарствую, княже. Буду носить, покуда не изорвутся.
– Ну и все, ступай тогда.
– А мне?! – возмущенно вскинулся Иван. – Я тоже подвиги свершал!
– Не забыл я и про тебя, братец мой меньшой, – успокоил его Глеб. – Есть и для тебя у меня дорогой подарочек. С княжьего плеча, от всей широты души, дарую тебе… прощение. Не гневлюсь на тебя более.
Иван обиженно засопел. А Глеб стиснул ему плечо и вполголоса добавил:
– Но коли хоть раз еще рядом с Еленой увижу – снесу башку, как куренку.
Со двора Иван вышел понурый. Не хотелось ему что-то уже по городу гулять.
Да тут еще и Яромир появился рядом, пихнул княжича в бок. А сзади боярин Бречислав вырос бородатой горой. А чуть дале из-за угла Финист вышел. Ухмыляясь одинаковыми ухмылками, братья-оборотни обступили Ивана, и Бречислав попросил:
– Ну что, Ванюш, покажи яичко-то каменное.
Озираясь, Иван достал его из-за пазухи. Яромир с Финистом, понятно, Кащееву смерть уже видели, а вот старший их брат, Бречислав Гнедой Тур – еще нет.
Жаль, посоветовать он тоже ничего не сумел. Осмотрел только добычу, поцокал языком, пощелкал ногтем, и вздохнул.
– Нет, самобратья, я с таким не сталкивался, – сказал боярин. – Тут кто помудрей меня нужен. Ты, княжич, до вечера отдыхай, да яйцо береги пуще глаза. А ты, братка, за ним приглядывай, в оба гляди. Я сегодня извещу кого нужно, а завтра уж всем миром соберемся, потолкуем.
– А что насчет… – начал Яромир.
– За ним я присматриваю, – подал голос Финист. – Хитрый, вымесок, не выдает себя.
– Может, прямо сейчас до него заглянуть?
– Нельзя, дождаться надо. А то самого-то возьмем, а вот что он затевает – так тайной и останется.
– Ладно, браты, смотрите. Пошли, Вань.
Отойдя подальше, княжич спросил:
– Яромир, а это вы о ком сейчас? О Кащее?
– О Кащее!.. – едва не рассмеялся Яромир. – Не, Вань, для Кащея у нас пока лапы коротки. Это мы так, об одном мелком зверьке… тебе о том знать незачем. Тебе, вон, яйцо доверено, за ним и приглядывай.
– Я с этим яйцом даже в мыльне моюсь, – сердито ответил княжич. – Что ты мне все о нем талдычишь? Сам бы его и стерег, раз такое!
– Я бы и стерег, да мне с ним вместе в волка не обернуться, вывалится. Так что храни уж ты его. Не теряй только.
– Да не потеряю я, не потеряю! Вот заладил!
– Лишний раз напомнить-то не вредно, – пожал плечами Яромир. – Пошли, ладно.
– Пошли! – легко согласился Иван. – А куда?
– Да там вроде народ со свечами ходит и песни поет – пошли, тоже погуляем. Три месяца странствовали, голодали и холодали – уж верно заслужили денек отдыха.
– И то! – обрадовался Иван. – Эх, спою!.. Эх, спляшу!.. И вот жалко, котика мы в море потеряли – вот его б сюда сейчас!

Глава 5

При дворе христианнейшего императора Генриха Первого сегодня было весело. Десятки добрых рыцарей, франков и римлян собрались в саду Буколеона. Придворные дамы и сама императрица Агнеса изумленно ахали, слушая сказку чудесного зверя.
– …И вот, значит, говорит царь Кономор по прозванию Синяя Борода: ходи, Настенька, жена моя любимая, куда хочешь, и в погребе бери любые харчи, какие глянутся, и все трогай, и чашки со стола скидывай, если тебе заблагорассудится, – рассказывал жирный серый кот. – Но в одно только место не ходи, сука, одну только дверцу не открывай. Вот эту, маленькую, на ключ запертую. А если вдруг откроешь, то уж не серчай, сука, порежу тебя на кусочки вот этим булатным ножиком.
– И что она? – подалась вперед императрица.
– А что она? – пробурчал кот. – Известное дело, любопытство вперед женщины родилось. Любопытней женщины только кошка, да и то потому, что тоже женщина. Дождалась она, пока ночь наступит и пока муж из терема уедет, да и побежала сразу же ключи от потайной дверки искать. И нашла ведь, сука! Весь терем перерыла, но нашла, сука такая! А как отворила она дверку, то чуть в обморок от ужаса не упала. Потому что был там потайной чуланчик, доверху набитый картинками срамными с бабами голыми. Стоит она, сука, ни жива ни мертва, таращится, и тут ложится, значит, ей на плечо тяжелая рука, и голос тяжелый сзади: мои вкусы очень специфичны, ты не поймешь.
Мурлыча сказку, кот Баюн подкреплял силы сметаной. Двуногая рабыня благоговейно подала ему блины, кот понюхал их и гневно отпихнул лапой. Они уже остыли, а Баюн ел только свежие, теплые.
Но при этом не горячие.
Здесь, в Царьграде, волшебный зверь стал кататься, как сыр в масле. Через море он перебирался долго и трудно, отощал по пути изрядно, но выбравшись на берег – сразу начал отъедаться, ловить мелкую и крупную дичь.
Человеков, правда, не когтил – недостаточно еще подрос для такого. Три месяца минуло с тех пор, как гнусные суки подсунули ему молодильную колбасу, и за эти три месяца Баюн хоть и заметно подрос, раздался в холке, но был все еще не намного крупнее обычного домашнего котейки. Может, три четверти пуда весил.
Ваньку и Яремку он вспоминал со злобой. Сколько эти двое ему пакостей наделали, ух!.. Удивительно даже, что сразу не пришибли, столько времени с собой таскали зачем-то.
Конечно, отомстил он им славно. Сам, правда, еле-еле не погиб при этом, но какой был выбор? В живых-то его бы уж точно не оставили – кот сердцем чувствовал. Так что решил он отправить обоих своих ворогов на дно. Коли уж помирать – так вместе.
Живучи, правда, оказались, чужеяды. Баюн еще не мог рассказать о них новой сказки – видно, после Буяна ничего интересного с ними не происходило. Но что-то такое в голове уже вертелось, назревало. Значит, живы оба, и будут еще у них приключения.
То ли веселые, а то ли печальные – такого Баюн заранее сказать не мог, да и вообще толком не понимал, как эта его способность действует. Всплывало просто на языке что-то такое, словно само приходило. По заказу он сказок сочинять не умел, о чем-то скучном никогда не баял. Бывало, что говорил все точно, до малейших подробностей, а бывало, что и перевирал нещадно. Бывало, что немало времени проходило после событий, а бывало, что сказка почти сразу же складывалась, по горячим следам.
Ну да пес с ними. Живы – так и живы. Баюн сделал все, что мог. Им теперь его здесь не достать, а Кащей уж всяко с ними расправится.
Даже немножечко жаль этих сук, как ни удивительно. Не убили же все-таки. И даже кормили. Странно это было для Баюна – странно и непривычно.
Сколько он себя помнил, люди охотились на него всегда. С луками и рогатинами, собаками травили. Выходило у них, конечно, ровным счетом ничего, место пустое. Не таков чудесный зверь Баюн, чтоб простые двуногие его одолели. Сам он их всегда одолевал. Одурманивал, усыплял, терзал и жрал.
Мурлыча при этом сказки.
Но путешествие с Ванькой и Яремкой что-то в нем переменило. Заставило призадуматься. Баюн вдруг понял, что не обязательно ему вечно воевать с людьми, убивать их и самому гонимым быть. Можно сыскать и правильных людей. Уважительных к кошкам и ценящих чудесных зверей. И жить при них можно припеваючи, день-деньской мурлыча сказки и вкушая лакомства.
Всяко лучше, чем ловить зайцев в мерзлом лесу.
Именно так у него и получилось. Ученый кот добрался до Царьграда, высмотрел в нем важного вельможу, привлек его внимание, сумел договориться на хороших условиях… и вот, оказался при императорском дворе. Лежит теперь на парчовых подушках, усы в сметане, а придворные дамы разве не дерутся за право его погладить.
Кому попало Баюн себя гладить не позволял.
Вот сейчас он некоторое время терпел почесывание за ушком от императрицы, а потом деликатно, но твердо отстранил ее лапой.
– Довольно, – строго сказал он. – Так вот, значит, взял Синяя Борода свою жену под белы груди, поставил на четвереньки…
Сказки с перчинкой при дворе императора Генриха особенно любили. Что франки, что римляне. Благородные дамы закрывались веерами, алели до самых ушей, но продолжали слушать.
А сидящий в углу писец скрупулезно запечатлевал каждое слово на пергаменте. Император быстро смекнул, что речи кота Баюна – они драгоценны.
Баюн и сам начал понемногу учиться читать и писать. Запало ему в душу предложение Яремки Серого Волчка одарить белый свет летописью. Чтоб не другим доверить, а самому.
И читать он уже более-менее научился. Мудреное ли дело? Смотри себе на текст, а буковки сами оживают, сами свою историю рассказывают. Баюн даже подивился, отчего ему раньше это в голову не приходило.
А вот писать оказалось куда тяжелее. Трудно макать перо в чернила, когда у тебя лапки с подушечками. Но ученый кот не сдавался.
– Еще сметаны! – капризно мяукнул он, переворачивая опустевшую миску. – И блинов! С вязигою!

А далеко на полуночи в древнем лесу завывал буран. В глухих дебрях брела и дрожала легко одетая девчушка. На щеках у нее засохли слезы – она уже битый час оплакивала свою долю. Горькую, сиротскую.
Как померла матушка, так и пошло все наперекосяк. Батюшка-то ведь сначала к зелену вину пристрастился, а потом и сызнова женился, мачеху в дом привел. А нынешней зимой слег – и помер.
Лихорадки с Лихоманками многих в этом году прибрали.
Мачеха и до того не медом падчерицу угощала, а уж после совсем взялась со свету сживать. Работу поручала самую тяжелую, каждым куском попрекала, одежу отняла почти всю, обноски носить заставила. Сестрица сводная от нее не отставала, минуточки спокойной не давала, булавкой для забавы тыкала.
А теперь вот мачеха заставила идти в лес. Да не за хворостом, не за шишками – а за свежей земляникой. Сестрица-то ведь тоже прихворнула, да и сказала – вот, мол, коли б поесть ее сейчас… Ну а мачеха-то и рада услужить кровиночке.
Конечно, не дура она. Не сумасшедшая. Прекрасно понимает, что не найдет ничего падчерица. Какая еще зимой земляника, ну право?
Просто нашла повод избавиться от обузы.
И не возразишь, и не поспоришь. Слово скажешь – так она в слезы, да с попреками. Для родной сестры, мол, пошевелиться лишний раз не хочешь.
Сиротка и к соседям стучалась. Всю деревню обошла. Везде стыдливо отводили глаза. Никто не пожалел, никто не приютил. И с мачехой-злыдней связываться не захотели, да и своих ртов хватает.
Зима-то лютая выдалась.
Вот и шла девушка по снежному лесу, смотрела в пургу глазами остекленелыми. Не надеялась ничего найти, конечно. Ни на что уже не надеялась. Поначалу рассчитывала еще добрести до соседней деревни – там тетка живет двоюродная, по материнской линии.
Если ее тоже не уморило.
А потом буран начался. Заблудилась несчастная, заплутала. Не знала уже толком, где находится, в какую сторону идет. Деревья вокруг жуткие, огромные – она таких раньше и не видывала. Может, это вовсе и не людские уже земли, а Кащеево Царство. Оно тут недалече, их деревня на самом рубеже примостилась.
И в конце концов силы ее оставили. Содрогаясь от беззвучных рыданий, девушка обмякла, уселась у кривой коряги, да обхватила руками колени. Она понимала, что надо двигаться, что сидеть нельзя – но подняться уж не могла.
И тут позади раздался голосок. Вкрадчивый такой, участливый. Над самым ухом прозвучало почти ласковое:
– Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная?
Девушка с ужасом оглянулась – и увидела старика с седой бородой. В белой шубе, но при этом босого. Тоже окоченел, видать – лицо аж посинело.
– Ты что, очумел, старый? – чуть слышно прошептала она. – Не видишь, у меня руки и ноги замерзли?
Может, и грубо ответила. Да только старик тоже хорош – нашел, что спрашивать. Издевается он, что ли? Или сам умом рехнулся от холода?
Странный дед не обиделся. Как будто даже порадовался – усмехнулся криво, притопнул одной ногой. Оббежал вокруг девушки, заглянул ей прямо в лицо и снова спросил:
– А сейчас как? Тепло ли тебе?
Та задрожала еще сильнее. Ей стало холодней, чем прежде, хотя казалось, что дальше уже некуда. Она не нашла даже сил ответить – только смотрела жалобно на старика, на его белую шубу.
Тот как будто понял. Расплылся в довольной улыбке, сорвал шубу, закутал в нее девушку и сызнова спросил все то же самое:
– Тепло ли тебе? Тепло ли?..
– Тепло, дедушка… – пролепетала сиротка посиневшими губами. – Теперь совсем тепло…
И ей и впрямь стало тепло. Кожа побелела, губы посинели, на ресницах застыл иней – но она того не замечала.
Ей было так тепло, так хорошо…
И наутро она вернулась домой. На рассвете мачеха открыла дверь – и увидела на крыльце падчерицу. Сначала показалось, что та одета в шубу, а в волосах у нее сверкают самоцветы – но потом она отшатнулась.
Падчерица стояла совсем нагая, покрытая лишь инеем. И не самоцветы то были, а сосульки. Лютый хлад исходил от девушки – мертвящий, беспощадный.
Но в руках она держала горсть свежих ягод. Словно капельки крови алели на посиневших руках.
Страшная гостья потопталась на пороге, но войти ее не пригласили. Мачеха и сводная сестра уже не могли ничего сказать. Они и дышать-то уже не дышали.
Взглянув на них в последний раз, падчерица повернулась и пошла к соседнему дому.
Может быть, там тоже хотят земляники.

А к восходу от древнего леса тоже завывал буран – но уже в чистом поле. Сквозь снежную пелену едва виднелись очертания идолов. Древнее капище редко бывало кем-то посещаемо, но вот как раз сегодня принимало гостей.
Не паломники, правда, то были. Не аколиты ушедших богов. Просто путники, коих застала в пути непогода. За кольцами валов они сыскали бедное, скудное, но все-таки убежище. Теперь прижались друг к другу и тряслись, ожидая прихода утра, возвращения на небо солнышка.
Когда в белесой мути показались верховые, они вначале ничего не заподозрили. Решили, что просто еще запоздавшие странники ищут местечка потеплее.
Но когда кони подступили ближе, стало видно… что не кони это вовсе.
Китоврасы. Так именуют этих дивьих людей. Люди только выше пояса, а ниже – лошади. Были они чернее угля, глаза пылали огнем, а на поясе каждого висели отрубленные головы. Впереди всех скакал всадник в белом плаще, и на голове его были оленьи рога.
– Иисус Мария, Пресвятая Богородица!.. – ахнул кто-то из путников.
Мигом спустя его пронзила страшная пика. Четвероногий бес походя убил человека и тут же поднял в воздух другого.
Великий Тодор спрыгнул с коня и перемахнул через вал. Его дружинные уже расправились со случайными свидетелями.
В общем-то, их не было нужды убивать, но тодорам хотелось выпустить пар после долгой пробежки.
Они не очень-то любили людей. Две с половиной тысячи лет минуло со дня страшной битвы на Пелионе, но они все помнили. Кентавры никогда не были многочисленны, но после тех событий стали окончательно обречены на вымирание. Их осталось слишком мало, дети рождались редко и жили они обычно до первой встречи с людьми.
Великий Тодор явился к последним из них, когда те совсем отчаялись. Он повел их в новые места. Дал им надежду. А что они при этом немного… изменились, то не страшно. Ради выживания необходимо меняться, это закон самой жизни.
Теперь они не кентавры. Теперь они тодоры. Могучие и бессмертные. Скачущие сквозь круговерть миров за своим вожаком. Вечная охота – вот теперь их удел.
Воистину Великий Тодор облагодетельствовал этих несчастных.
– Ищите свежую могилу, – велел он. – Вряд ли их здесь много.
Поиски продлились недолго. Несколько минут – и тодоры наткнулись на разрытую землю. Могила была уже далеко не свежей – минули целые месяцы, – да и не могилой как таковой. Очокочи просто закопали, как закапывают павшую скотину.
Несмотря на зимнее время, рикирал дак успел провонять, а в мясе копошились черви. Вытащив эту смрадную волосатую тушу, тодоры встали вокруг и затрясли бородами.
Сатир. Еще один сатир. На этот раз редкая порода, правда – топорогрудый. В свою бытность кентаврами тодоры с ними почти и не пересекались.
Великий Тодор иногда жалел, что не взял под руку и сатиров, пока те еще были многочисленны. Он не успел. Не позаботился о них вовремя. Остатки сатиров вошли в свиту древнего бога Пана – и сгинули вместе с ним.
Двенадцать веков минуло с тех пор, как Пан умер на острове Паксос. Великий Тодор был там. Был свидетелем его смерти. Видел все своими глазами.
Именно в тот день он понял, что по-прежнему уже ничего не будет. Именно после этого и явился к последним кентаврам.
Ну а теперь, похоже, он видит перед собой последнего сатира. Мертвым. Судя по переломанным костям – его забили чем-то очень тяжелым. Да еще и горло перерезано.
Интересно, зачем Кащею это мертвое мясо?

Глава 6

– Хей!.. Хей!.. – покрикивал Иван. – Опа!.. Опа!.. Давай, дядька Самсон, всерьез дерись, не поддавайся!
– Да я и… не поддаюсь!.. уф!.. – сердито ухал воевода, прижимаясь к столбу.
Приходилось ему тяжко. Прежде-то он княжича валял в пыли, как щенка. Хоть на дубинах, хоть на шестах, хоть на деревянных мечах, как сейчас. Всю дурь из парнишки выбивал, схватке молодецкой учил.
Выучил, похоже. И хорошо выучил. Иван прыгал по двору, как горный козлик, размахивал мечом, словно веточкой. Вовремя встречал каждый удар воеводы, давал сдачи, сам пырял немолодого уже хоробра то в руку, то в грудь, то в объемистое чрево.
Не будь схватка потешной – лежать бы давно воеводе бездыханным.
Княжичу было весело. Босой, в одной только рубахе, он раскраснелся, разгорячился. Внимания не обращал, что вокруг еще зима вообще-то. Плясал вокруг воеводы, как оглашенный. И удивительно для самого себя быстро выбил из его рук деревяшку.
– Сдавайся, дядька Самсон! – радостно крикнул Иван.
– Да сдаюсь я, сдаюсь, – проворчал воевода, утирая потную лысину. – Вымахал же, сохатый…
Яромир смотрел на это с усмешкой, жуя пожухлую соломину. Самсон, встряхнув плечами и подобрав меч, предложил размяться и ему.
– Воевода, тебе мало бока намяли, что ли? – лениво спросил Яромир.
– А ты борзоту-то поумерь, – прищурился Самсон. – Разбрехался тут, пес. Сначала сразимся, а там уж и увидим, кому бока намнут.
– Не, воевода, благодарствую, – отказался оборотень. – Я из детских забав-то уже вырос. Палками махать – это не по мне.
– Да ладно тебе, дружка, что худого-то? – укорил его Самсон. – Потешиться, кровь разогнать!
– И то, Яромир! – присоединился Иван. – Коль с мечом не хочешь, давай поборемся, аль на кулачках!..
– А давай лучше я буду тебе вот эту самую палку кидать, а ты за ней бегать, да в зубах приносить? – предложил Яромир.
– А давай!.. – загорелись глаза младого княжича.
– Дружка, ты Ваньку-то не дразни, – укоризненно сказал Самсон. – Стыдно должно быть. Глумишься над ю… ношей.
– А он что, глумится?.. – растерялся Иван. – Это ты смеешься надо мной опять, Яромир?! А ты не очумел, над княжеским сыном потешаться?! А вот я сейчас как прикажу воеводе, да как кликну гридней, да как посадят тебя в острог, да на хлеб и воду!..
– Нишкни! – дал ему оплеуху Самсон. – Не заговаривайся, чадо-бестолочь! Самого сейчас на хлеб и воду посажу!
Иван обиженно запыхтел. Вот и всегда так. Не уважает его здесь никто. Не слушается. Никакого почтения к младшему Берендеичу, тоже потомку Рюриковичей.
Возможно, княжич таки ввязался бы с Яромиром либо Самсоном в драку, и на сей раз не шутейную, да помешал колокольный звон. Мелодичный благовест оповещал о начале молебна в честь собственно как раз его, Ивана. На этакое дело он опаздывать никак не хотел, а потому бросил деревяшку, накинул кафтан и принялся обуваться.
Намотав онучи и натянув лапти, Иван тут же помянул черта, стянул лапти и принялся перематывать онучи заново. Княжич привык носить их с сапогами и каждый раз забывал подвязать оборами. А без обор-то онучи при лаптях сползают.
– Неподобна мне такая обувка! – капризно воскликнул он, завязав последний узелок. – Что я за княжеский отпрыск, коли в лаптях разгуливаю, точно смерд?! Сегодня же схожу на торг, да новые сапожки присмотрю! И получше прежних!
– Смотри только, чтоб сызнова не объегорили, – хмыкнул Яромир, тоже неохотно суя ноги в сапоги. – А то хочешь, мои возьми. Хорошие.
– Не, это Глебушка тебе подарил, – отказался Иван. – Негоже подарки-то передаривать.
– Да мне-то они ни к чему. Спасибо твоему брату, конечно, но мне от них только лишнее неудобство. Снимай, снова надевай, опять снимай… При каждом… – Яромир покосился на воеводу, – …разе, как спать ложусь.
– Эка ты, дружка, ленивый-то, – насмешливо сказал Самсон. – Уже и сапоги ему в тяготу переобуть. Это Ваня у нас, было дело, в детстве в сапогах затеял спать – чтоб, мол, не возиться лишний раз поутру. Но он известное дело, у него вечно изобретения в голове. А ты-то чего?
– Ну так, – пожал плечами Яромир. – Не люблю я их. Так что, берешь?
– Да я бы взял, только у меня ноги больше, – с сожалением ответил Иван. – Эвона насколько ступня длиннее. Все пальцы я в твоих сапогах раскровеню.
– Ну так ты их отрежь, – ехидно предложил Яромир. – И нормально уместятся.
– А точно же!.. – обрадовался Иван.
– Э-э, Вань, это я шуткую, ты не вздумай! – поспешил предостеречь Яромир.
Нет, конечно, отрезать себе пальцы на ногах, чтоб только сапоги суметь натянуть – такого даже Иван-Дурак не сделает. Но… а вдруг?
Если надо какую дикость сотворить – так он мастер известный.
На молебен Иван с Яромиром припоздали. И все из-за этой канители с обувью. Владыка архиерей даже зыркнул на них недобро, но укорять не стал. Занят был служением божественным.
День стоял чудесный. Вёдро, небо ясное, а уж теплынь – так совсем не лютеньская. На крышах снег таять начал, такая оттепель приключилась. Недаром вчера перед закатом солнце-то выглянуло – видно, совсем зиме конец пришел, весна подступает.
Народу собралось столько, что в церкви все не вместились. Отец Онуфрий читал канон прямо на чистом воздухе, вздымая и опуская икону Николы Чудотворца. Каждого он благословил, за каждого вознес молитву. Его зычный голос разносился над крышами, божьи словеса впечатывались в уши.
О Кащеевой смерти Онуфрий ничего не сказал. Незачем зря людей баламутить. Просто изрек, что вот, совершил княжич Иванушка путешествие за море, славные дела содеял, достойно представил Тиборск в далеких краях.
И вернулся благополучно, что тоже немаловажно.
Яромира он тоже упомянул, но больше для порядку. Мол, был с ним и верный человек именем Яромир. Сопровождал, помогал, от опасностей берег. Спасибо и ему.
Изрекши это, архиерей сделал скорбное лицо и окропил оборотня святой водой. Яромир поморщился, точно от плевка, и утер мокрую щеку.
Но смолчал. Не стал ругаться из-за чепухи. Тем более, что архиерей уже прошел дальше, щедро кропя Глеба, княгиню Елену и прочих собравшихся.
Досталось и Ивану. Тот покорно подставил голову и спросил:
– Батюшка, а обязательно именно водой святить?
– А чем, если не водой? – не понял архиерей.
– Ну киселем, например. Или медом пчелиным.
Отец Онуфрий уставился на княжича, поморгал и спросил:
– Ты о чем вообще, чадо?
– Ну святую воду ты как делаешь? – терпеливо спросил тот. – Берешь обычную воду, ключевую, и бубнишь над ней всякое. Так? А вот если так же сделать, только не с водой, а с киселем? Может, святой кисель получится? Кисель вкусней воды, верно? Может, святой кисель лучше святой воды будет?
Архиерей некоторое время смотрел княжичу в глаза. Пытался понять, серьезно ли тот или издевается. Отцу Онуфрию иногда мерещилось, что Иван на самом деле не так уж и глуп, что где-то глубоко внутри он себе на уме… но нет, пустое. Всякое можно сказать о молодом княжиче, но честности у него точно не отнимешь. Что на уме, то и на языке.
– Иванушка, понимаешь… – задумчиво произнес архиерей. – Кисель, он… кисель густой ведь. Им не покропишь. А коли я тебя им покроплю – так ты липкий будешь. Хорошо ли?
– А и то верно… – протянул Иван. – Экий ты мудрый-то, батюшка. Я о том не подумал.
Окропив всех и каждого, архиерей снова завел проповедь. Еще длиннее прежней. Даже князь уже переминался с ноги на ногу – тем более, что в небе и тучи сгущались. Нависли над землей низко-низко, обещая холодный зимний дождь.
– Владыко, долго ли еще? – обратился к нему Глеб. – У меня дела еще и другие есть, прости уж. Дай я уже поцелую эту твою доску раскрашенную, да пойду, покуда дождь не начался. Живот пучит что-то, мочи нет…
– Не гневи Господа, княже, – нахмурился архиерей. – И не спеши понапрасну. Дождь будет, когда все окончим, а сейчас не пойдет.
И верно. Не торопясь, размеренно отец Онуфрий окончил молебен, поднес князю и его присным икону, поднял лицо к небу, к тучам и махнул рукой:
– Ну, теперь иди!
Дождь словно только того и ждал. Хлынул сразу же – холодный, злой. Кутаясь в кафтаны, путаясь в долгополых шубах, бояре и житьи люди принялись расходиться. А отец Онуфрий, стоя по-прежнему лицом кверху, улыбнулся широко и возгласил:
– Видите, послал Бог нам дождя весеннего, освежить нас и очистить! Зело добрый знак!
Иван тоже хотел уже припустить куда подальше. Юноша он был богобоязненный, но в церквах откровенно скучал. Все эти духовные беседы наводили на него сон.
Только вот архиерей хотел поговорить с княжичем еще. Прихватил его мягонько за предплечье и пошел рядом. Яромир чуть приотстал, негромко толкуя о чем-то со старшим братом.
– Ну так что, Иванушка, поздорову ли ты съездил? – благодушно обратился отец Онуфрий к княжичу. – Все ли у тебя ладно?
– Ну так грех жаловаться, батюшка, – широко улыбнулся Иван. – Весело было!
– Вот и хорошо, что весело. Отца небесного возблагодари за сие. А если было у тебя что неправедное, если свершал такое, за что стыдно – о том расскажи, поведай. Покайся перед Богом и людьми.
– Ну даж не знаю… – задумался Иван. Его так и тянуло поковырять в носу. – Стыдно… Ну вот с Яромиром мы повздорили… подрались даже малость. Зеркальце я чужое позаимствовал ненароком… сам не знаю, зачем. Котика говорящего обидел… хотя он тоже злыдень тот еще. Сквернословил почем зря и царапался. Чего еще… да все вроде.
– Все ли?.. – прищурился отец Онуфрий. – Уверен в том?
– Да вродь, – почесал кудрявую башку княжич. – Да ты, батюшка, Яромира спроси лучше, у него память тверже. У меня-то голова дырявая, я сызмальства неумок.
– О том знаю, – поморщился архиерей. – Не полной мерой тебе Господь мудрости отмерил. Но то и не беда, Иванушка, в книжниках мы тебя видеть и не чаяли никогда. Не всем быть Соломонами. Главное, что сердце у тебя доброе, а остальное приложится.
– У меня еще и меч вострый, – добавил Иван. – Самосек.
– Да я не о мече речь-то веду. Меч – он что? Железка. Даже булатный если – едино железка. У него собственного разумения нет. Вся суть-то не в мече, а в руке, что его держит. Вот у нее – разум. Твой разум, Иванушка.
Княжич с сомнением коснулся рукояти Самосека. Кладенец толкнулся в ладонь, словно тоже услышал слова архиерея и не остался ими доволен.
– Так что ты, Иванушка, мне лучше как на духу обо всем расскажи, – погрозил пальцем архиерей. – Я тебе, сам знаешь, как второй отец. Духовный пастырь твой. В купели тебя крестил. От меня можно ничего не скрывать.
– Да я ничего и не скрываю, – ответил княжич. – Что скрывать-то?
– Ну как это что? – терпеливо спросил архиерей. – Что обычно люди скрывают? Мысли твои греховные, желания, чувства. Поступки против совести и заповедей Божьих. Было?
– Да не помню я.
– Ой, не юли, ой, не юли мне тут! – погрозил пальцем отец Онуфрий. – По роже твоей вижу, что помнишь ты все! Неправду говорил кому, случалось?
– Ну говорил, – насупился Иван.
– А вред телесный причинял, было?
– Ну было.
– А уд свой срамной в узде всегда ли держал?
– Ну не всегда. Чего ты прицепился, владыко?! А то сам меня не знаешь?!
– Да в том-то и дело, что знаю! – рявкнул архиерей. – Как облупленного знаю! Потому и пекусь о тебе! Добра тебе желаю, неслух! Чтоб тебя, окаянного, Господь-то простил, нужно, чтоб ты сам вначале в грехах покаялся!
– Да ты, владыко, просто скажи, что мне сказать, я тебе это и скажу! – взмолился Иван.
– Тьфу! – сплюнул отец Онуфрий. – Трудно мне с тобой, Ваня, вот видит бог. Ни с кем так не трудно, как с тобой. Но ладно уж, бог с тобой. Верю, что непростительных грехов ты не свершал, а мелкие я тебе отпущу. И епитимью тебе дам.
– Благодарствую, батюшка, – протянул руку Иван.
– Тебе чего? – уставился в его ладонь архиерей.
– Давай, чего.
– Что давать?
– Епитимью.
– Тьфу, дурак. Епитимья тебе легкая будет – «Отче наш» каждый день читай. С утра трижды, после обеда трижды и перед сном трижды. И так три седмицы.
Иван начал считать, загибая пальцы. Сбивался, начинал сызнова.
– Три, три да три… – бормотал он. – Батюшка, а это зачем вообще?
– Это как зачем? – нахмурился архиерей. – Ты вообще-то в Христа-Спасителя веруешь, Иван?!
– Ну да.
– Ну а вера без молитвы праздна и даже мертва. Усвой сие.
– Ну так я ж ничего, я не того… Только так много-то зачем? Если б мне какой охламон стал бы вот так каждый день по три, да три, да еще три раза в уши одно и то же бубнить – так я б знаешь как осерчал!
– То ты, – наставительно сказал отец Онуфрий. – А Господу наши воззвания всегда приятны.
– Ну а тогда зачем только по три? Давай я по пять раз лучше буду – мне трудно, что ли? Давай я вот сейчас засяду, да все зараз ему и пробубню. Ты мне только на бумажке слова напиши… а, хотя погодь, у меня же молитвослов есть…
– Ты глупый совсем, чадо?! – аж глаза выпучил архиерей. – Ты считаешь, что если пять молитв вместо трех прочтешь, то Богу угодишь?! Ты с кем торгуешься?! Богу не количество нужно, а искренность! Иногда лучше уж вообще просто перекреститься, но чтобы от всего сердца!
– Искренность?.. – наморщил лоб Иван. – А можно мне тогда вообще не молиться, раз так? Невмоготу, батюшка.
Отец Онуфрий насупился, вздохнул и дал княжичу оплеуху.
– Ты что городишь, окаянный? – почти ласково спросил он. – Я же тебя святым крестом охерачу.
После этого Иван нахохлился и замолк. Слишком сложны были ему архиреевы словеса. Никогда он не мог полностью взять в толк – чего владыко от него хочет?
По счастью, тут они подошли к княжьему терему, и архиерей оставил Ивана в покое. Ибо на крыльцо как раз вступал косматый седой старик – в белой рубахе, с цепью на груди.
Всегнев Радонежич, старший волхв Даждьбога.
– Что-то пахнет здесь чем-то нехорошим, – поморщился отец Онуфрий, подчеркнуто не глядя на волхва. – Откуда бы это?
– А это попы утром являлись, накадили вонючим, – любезно ответил Всегнев Радонежич. – Ну да оно ничего: коли нос зажать, так не очень и пахнет.
Архиерей взялся за тяжеленный медный крест. Волхв перехватил удобнее березовый посох. Святые старцы глянули друг на друга волками, оскалились… но тут их взял за плечи еще один старец – да такой огромный, что обоих мог на плечи себе посадить.
– Будет, будет вам, – пробасил Илья Муромец. – Пойдемте, други. А то князь увидит, так ужо не порадуется, буде вы перед его теремом свару устроите. Яромирка, Бречиславка – айда за нами, что вы там отстали?

Глава 7

Из бояр в светлице сегодня был только мудрый Бречислав. Из воевод – только старый Самсон. Князь Глеб созвал на совет только самых ближних и доверенных. Тех, насчет кого полностью уверен был – Кащею не служат и служить не станут, златом его поганым не соблазнятся.
Девять человек только и сидело за столом. Кроме самого князя, боярина Бречислава и воеводы Самсона были святой отец Онуфрий и старший волхв Всегнев, были Илья Муромец и Овдотья Кузьминишна, младшая баба-яга.
И Иван с Яромиром, конечно. Это они ведь яйцо-то каменное добыли. Они в Тиборск Кащееву смерть привезли.
Оное яйцо утвердилось в самой середке стола. Тускло серело под светом лучины. Окна Глеб распорядился прикрыть ставнями. И для секретности, и так просто – чтоб глаза не слепило.
Князь с утра мучился головной болью, был зол и раздражен.
– Вот ты какое, значит, – мрачно сказал он, постукивая пальцами. – Маленькое. Невзрачное. Совсем куриное, только из камня.
– Утиное уж скорее, – хмыкнул Яромир. – Утка его снесла.
– Так. Утка. Вот что, дружка, расскажи-ка ты нам для начала обо всем по порядку. Вчера недосуг было, а сегодня мы вот все собрались – слушаем.
Яромир заговорил. Неспешно, с расстановкой он изложил все, что с ними этой зимой приключилось.
Когда дошел до битвы в капище, Муромец мерно закивал. Не с самого начала, но там он тоже был, видел. Помог разогнать навьев и расправиться со злонравным человеком-козлом.
Про Очокочи никто тут раньше слыхом не слыхивал. И никому про него интересно не оказалось.
А вот о коте Баюне выслушали со вниманием. Особенно – Всегнев Радонежич. Особенно – о том, как Иван случайно обернул его котенком.
– Молодильная колбаса, говоришь?.. – выпучил глаза волхв. – В жизни такой дурнины не слыхивал. Сам додумался, али подсказал кто?
– Сам… – потупил очи княжич.
– И что, вправду подействовало?
– Ага. Котенком стал.
– Эвона как, – подивился Всегнев. – Но это, наверное, только на кошек действует. Проверю потом. Живой воды-то я немного поднакопил, пока вас не было.
– Я тут подумал… – почесал в затылке Иван. – Может, если водицы-то не только в колбасу натолкать, но и хлеб на ней замесить… а потом вместе сложить… может, так оно еще крепче подействует?
– Молодильный ботербород ладишь? – осклабился Яромир. – Ты, Филин, его слушай, запоминай. Иванушка-то у нас, как оказалось, ведун посильней тебя.
– Недюжинного ума парнище, – согласился Муромец. – А по виду и не скажешь.
Иван, приняв похвалу за чистую монету, аж засиял от гордости. А вот Глеб недовольно поджал губы. Не понравилось ему, что над братом глумятся. Хлопнув по столу, он сказал:
– Поняли про кота. Дальше рассказывай, дружка.
Яромир поведал об остальной части путешествия. Теперь слушали его уж не перебивая, пока речь не зашла о Буяне-острове, да о чудесных травах, что на нем росли. Раскрыв котому, Яромир стал доставать пучок за пучком, выкладывать их, да нахваливать, точно бабка на базаре.
Задержал руку только дойдя до самого дна – там лежали остатки одолень-травы. К ней оборотень даже прикоснуться не мог – пуще огня бы обожгло.
Так что одолень вытащил Иван и тут же похвастался, как лихо зарубил с ее помощью Косаря, дивия-великана.
Даже в лицах изобразил.
– Полезная трава, – согласился Глеб. – Много ее привезли?
– Ну так… Пару раз еще пожевать.
– А что так мало-то?
– Ну уж сколько нарвали… – развел руками Яромир. – Мы, княже, не за травами ездили все-таки.
– А вот шире надо мыслить-то, дружка, – укоризненно сказал Глеб. – С охапкой такой травы моя дружина Кащея бы шапками закидала.
– Да где там взять-то было охапку? Это тебе не лопух все-таки. Одолень даже на Буяне редко рос – так что и за это спасибо скажи.
– Скажу, – кивнул Глеб, прибирая себе ровно половину. – Поделимся по-братски. Одну часть вы себе оставьте, а вторую… слышь, волхв, а ты ее расплодить не сумеешь? Как капусту.
– Попробовать-то можно, – с сомнением взял пучок Всегнев. – Только одолень-трава – она водяная, в реках растет. И капризная зело. К тому же тут листья только, да черешки – а нужно-то семечко. Хоть одно. Вы семян-то не привезли, конечно, хитники?
– Извини, Филин, – мотнул головой Яромир. – Не подумали.
– Это вот дюже плохо, что не подумали, – укорил его Глеб. – Ванька-то ладно, с него спрос небольшой, но ты-то мог бы дальновидность проявить. Ох. Ладно. Прочие травки тоже годные. Колюка вот… полезное растеньице. В самом деле работает?
– То ли нет? – подбоченился Иван, тут же поведав, как метко бил уток на лету.
Воевода Самсон выслушал со всем вниманием и тут же наложил на колюку руки. Благо был стрелковой травки целый кисет – не одну тысячу стрел окурить хватит.
– Просто сжечь ее, значит? – уточнил он, перебирая листочки. – Ну это мы могём.
Ну а адамову голову и трын-траву Яромир передал Овдотье Кузьминишне. Баба-яга обнюхала волшебные растения и сказала, что сварит из них отвары. Из стеблей адамовой головы – защищающий от нечисти, а из трын-травы – придающий храбрости.
– Я трын-траву крушиной разбавлю и ревенем, – сказала баба-яга. – Они отвар смягчат – чтобы страха лишал, но голову не туманил. А то обратятся княжьи гридни в урманских берсеркиеров – так не порадуетесь.
– Это правильно, – одобрил Глеб. – А плохого с этих добавок ничего не будет?
– Да не, что плохого-то? Травы добрые, ласковые, худа с них не будет. Прослабить разве что может… но может и не прослабить.
Когда разобрали подарочки с Буяна, зашла речь и о самом Буяне. Всегнев Радонежич и Овдотья Кузьминишна аж рты разинули, услышав о том, что с ним стряслось.
– Ты… ты что наделал, головушка бедовая?.. – ахнула старуха. – Я… я не ослышалась ли?..
– Да мне-то откуда знать, бабусь? – заморгал Иван. – Ты скажи вначале, что именно услышала, а там уж я и скажу, ослышалась ты или нет.
– Ты… ты Алатырь-камень выворотил?! – закричала на него баба-яга. – На самом деле?! Ты… ты… ты совсем дурак?!
– Да я же как лучше хотел, – насупился Иван. – Меня кот обманул.
– Ивана у нас даже кот обманет, – развел руками Яромир.
– Да и леший с ним, с островом этим, – изрек отец Онуфрий. – Не было на ем ничего доброго, туда ему и дорога.
– Вот так и гибнут земные чудеса, – тяжко вздохнул Всегнев. – С одобрения и под рукоплескания. Тебе, долгополому, легко говорить – туда ему и дорога. А ты понимаешь ли, что то не просто остров был, а плита вековечная под камнем Алатырем?
– Который всем камням земным отец! – добавила баба-яга.
Архиерей только фыркнул. Глеб же смерил волхва и вещунью пристальным взглядом и спросил:
– А что это значит для нас, простых смертных? Что-то изменится?
– Да для нас ничего это не значит, княже, – подал голос Бречислав. – Алатырь-камень – он средоточие невидимых сил. Его исчезновение на тех скажется, кто в потаенном мире живет. Но нам до них дело десятое.
– Интересное дело, – задумчиво молвил Глеб. – А на Кащее это скажется? На войске его нечистом?
– Кащей, касатик, свою смертушку не по пустой прихоти на Буяне схоронил, – поведала баба-яга. – Он таким образом из камня Алатыря силу черпал. Теперь, когда тот на дне морском, сил у него должно поубавиться.
– Вот это радует! – аж просветлел князь. – Может, тогда сразу и напасть на него?
– Не спеши, яхонтовый, коней не гони, – мотнула головой Овдотья Кузьминишна. – Поубавиться-то сил у него поубавилось, я чаю, да только не в сто раз. Не в десять даже. Не знаю уж, насколько он слабее стал, но на хромой козе ты его и сейчас не объедешь.
– Да и войска-то у него не поубавилось, – добавил Самсон.
– И войска не поубавилось, – кивнула баба-яга. – И сам он по-прежнему Бессмертный. Просто силищи в ручищах чуток помене будет, да из мертвых восставать, быть может, подольше станет. Но и только-то. Убить вы его все равно не убьете, докуда иголка его проклятая цела.
– А если его вот взять – и точно пополам разрубить? – спросил Иван. Ему все не давала покоя эта мысль. – Ну вот прямо ровно-преровно, как по ниточке. Что будет?
– Да ничего не будет, – ответила баба-яга. – Просто восстановится из той половины, в которой сердца большая половина. И башку тебе снесет, как куренку. Чтоб с Кащеем покончить, нужно иглу его сломать.
– А иглу не сломать, пока не разобьем яйцо, – подытожил Глеб. – Неужели настолько уж прочное?
– Да сам попробуй, – обиженно сказал Иван. – Мы с Яромиром уже все перепробовали. Не бьется оно.
– Попробуем, – решительно взялся за яйцо Глеб. – Илья Иваныч, сделай милость, покажи силушку богатырскую.
– Это можно, – снял с пояса палицу Муромец.
Палицу его обычный человек не сумел бы и поднять. Три пуда чистого железа, с рукоятью целиком отлито. Такой как ударишь – по пояс в землю вколотишь. А старый порубежник держал ее одной рукой, да еще и помахивал, точно веточкой.
Крякнул Илья Муромец. Размахнулся. Да и шарахнул по яйцу во всю Святогорову мощь.
Стол раздробило в щепу. Пол пробило насквозь. А на яичке – ни трещинки, ни щербинки. Ровно по солнечному зайчику били.
– Гм, – смущенно произнес богатырь. – Ну…
– Я кладенцом рубил, – сказал Иван. – И разрыв-травой пробовали. Хотя она камень и не берет.
– Не поможет против бесовской пагубы ни булатная сталь, ни языческое колдовство, – заявил отец Онуфрий, поднимаясь со стула. – Тут без Господней помощи не управиться.
Волхв презрительно хмыкнул. Остальные тоже глянули с сомнением, но спорить не стали. Архиерей подступил к каменному яйцу и принялся читать молитвы – то тихо, почти не слышно, то переходя на крик. Святой водой его покропил, освященной свечой подкоптил.
Никакого толку.
– Да покарай его Господь… – наконец выдохнул отец Онуфрий. – Вот незадача-то.
– Эх, нам бы сюда ту мышку… – размечтался Иван.
– Какую еще мышку? – не понял Глеб.
– Да ту, которая хвостиком махнула и золотое яйцо разбила.
– Какое еще золотое яйцо?
– Которое символ мироздания. Семя, заключающее в себе жизнь и вселенную.
– Вань, ты бы помолчал, а? – поморщился князь. – Я тебя люблю, конечно, но ты меня бесишь иногда.
Собравшиеся мрачно уставились на яйцо. Вот она, Кащеева смерть, прямо в руках. А проку от нее ровно столько же, как если б она все еще была на Буяне.
– Еще есть что предложить, други? – обвел глазами присутствующих Глеб.
– Может, и не колотить его тогда? – наморщив лоб, сказал Самсон. – Главное, что есть оно у нас. Давайте о том и объявим Кащею. И скажем, что коли он нос из своего терема высунет, хоть одного русича пальцем тронет – мы ему тут же и упокой споем.
– Ага, вон оно что удумал… – медленно протянул Глеб. – Ишь какая стратагема-то…
– А то больше! – оживился воевода. – Велим ему дань нам платить за жизнь и спокойствие! Златом и серебром! А то даже прикажем за нас стоять, помогать в случае нужды! Кащей со своим войском – это же ух какая силища! Нападут на нас те же суздальцы или рязанцы – а мы р-раз… и Кащея на них натравим! Заместо пса цепного у нас будет!
– Интересная мыслишка… – заулыбался князь. – Брата я Кащею, конечно, не прощу никогда, но раз уж одолеть его по-прежнему не можно, то по рукам и ногам сковать, а там, быть может, и на пользу себе обратить…
– Не выйдет, княже, – вздохнул Бречислав. – Кащей мыслит иначе, чем мы, но уж глупцом его точно не назовешь. Это же он это яйцо создал. Он в него свою иголку заточил. Ему лучше всех известно, что на нем за чары, и как их разрушить. И он всяко поймет, что грозим мы ему смертию только потому, что воплотить угрозу не в силах.
– Догадается, думаешь? – поморщился Глеб.
– Обязательно догадается. Более того – точно будет знать, что яйцо его у нас, но мы его до сих пор не вскрыли. Лучше уж помалкивать – тогда, быть может, он и не прознает еще, куда оно делось.
– Значит, прежде всего нужно все-таки яйцо расколотить, – решил Глеб. – А там уж будем размышлять – сразу ли Кащея убивать или заставить его вначале людям послужить. Искупить прегрешения, так сказать.
– Сразу, – решительно грохнул по столу отец Онуфрий. – Ты, княже, прости меня, если грубые слова скажу, но коли ты с врагом рода человеческого в торги вступишь – от церкви отлучу. Негоже так.
– Вот удивительное дело, но я сейчас с этим долгополым полностью согласен, – добавил Всегнев Радонежич. – Никогда не думал, что так случится.
– Хватит, святые отцы, довольно, – отмахнулся Глеб. – Еще вы меня тут учить будете, как верно княжеством править. Поскольку яйцо все едино непрошибаемо, говорить пока что тут и не о чем. А вот нет ли у кого еще мыслей о том, как бы его раскокать?
Воцарилось молчание. Супротив каменного яйца применили уже все средства.
– Может, в Рипеи сходить, в гору огнистую его кинуть? – предложил Иван.
– Да не горит оно в огне, пробовали уж, – ответил Яромир. – Ты его сам в костре целую ночь продержал.
– То в обычном огне. А тут гора огнистая. Вдруг сработает?
– А коли нет? Коли и там цело останется? Из такой горы мы яйцо уже никаким манером не извлечем. Так и будет лежать веки вечные, Кащею на радость, нам на погибель.
– Оно верно, – вздохнул Глеб. – Только что делать-то тогда еще?
– Богов вопросить можно, – подал голос Всегнев Радонежич. – Старых. Они, конечно, на нас обижены крепко, но если жертву им принести побогаче – могут помочь.
– Человечьи жертвы идолищам приносить не дам! – рявкнул отец Онуфрий.
– Что сразу человечьи-то?! – возмутился волхв. – Не едят наши боги людей, сто раз уже говорил! Быка им надо в жертву. Черного. Тогда смилостивятся.
– И быка нечего на требищах ваших смрадных резать! – вызверился архиерей.
– Тихо, тихо, отче, – поморщился Глеб. – Не обеднеет княжество с одного быка.
– Да не в быке дело – а в бесчестии! Кощунство это, княже, языческое и богопротивное!
– Тихо, – повторил князь. – Ничего. Не черти все-таки какие, а боги пращуров наших.
– Да не боги они!..
– Ты, святой отец, не гоноши, – недобро глянул Глеб. – Нишкни. У нас тут, сам знаешь, что с восхода приближается. Чтобы Кащея одолеть, я с кем угодно ряду заключу, у кого угодно помощи попрошу. Даже у врага заклятого.
Отец Онуфрий аж покраснел от гнева, но дальше спорить не стал. Уселся и уставился на волхва, словно тот ему в кашу плюнул.
– Быка дадим тебе, Всегнев Радонежич, – пообещал Глеб. – Только… черных вроде как нету. Поищем, конечно, но вообще у нас тут белые только и бурые. Как-то так сложилось уж.
– Ну давай белого, – согласился волхв. – Али бурого. Любого давай, лишь бы пожирнее.
– Завтра доставят его тебе, – кивнул князь. – Подскажут что боги старые – то и ладно. Но все-таки хотелось бы и понадежней чего… а то я, так уж вышло, тридцать два года уже землю топчу, шестой год уже Тиборском правлю, а только от богов помощи ни разу еще не видал. Все на себя надеяться приходится, да на людей верных. Есть еще у кого мысли, как оное яйцо расколоть?
– У сестры моей спросить совета надобно, – предложила Овдотья Кузьминишна. – Не серчай, Глебушка, я ж в семье-то младшенькая, мне о Кащее не так и много ведомо. А вот сестрица моя наистаршая… она помудрей меня, ей многие тайны известны. Чаю, сумеет что-нибудь подсказать.
Все задумчиво покивали. Что баба-яга на свете не одна, а три – то сидящие за столом знали. Овдотья Кузьминишна – старушка добрая, много кому помогла и ведовством, и советом. Ее и князю Глебу есть за что поблагодарить, и воеводе Самсону, и самому Илье Муромцу. Братья Волховичи с ней и вовсе в дальнем родстве состоят, хотя об этом здесь знали уже не все.
Другое совсем дело – баба-яга середульняя, Яга Ягишна. Выжившая из ума карга, злобная людоедка, в жизни никому не помогавшая, а только вредившая. Эта верно служит Кащею, ибо ненавидит людей всем сердцем.
Но есть и третья. Самая старшая, мудрая и могущественная. О ней все тоже слышали, но и только-то. Где живет, как звать – неизвестно.
О том бабушку Овдотью и спросили. Та покряхтела и неохотно сказала:
– Звать нашу большуху – Буря-яга. А живет она на полуночи, на краю Кащеева Царства, у реки Мезени, в землях навьев.
– Неблизкий путь, – молвил Бречислав. – Но если она знает, как яйцо открыть… надо к ней наведаться.
– Может знать, – поправила баба-яга. – А может и не знать. Я с ней давненько уж не видалась. Большуха наша сейчас уж не в себе – стара шибко, с головой непорядок. Наведайтесь к ней, да будьте осторожней – она коли с левой ноги встанет, так и зашибить может.
– Ладно, бабусь, наведаемся к ней, – сказал Яромир. – Нам с Иваном не привыкать землю ногами мерить. Только как нам ее сыскать-то? Я в тех местах не бывал, дороги не знаю.
– Завтра дам вам для того средство, касатик, – успокоила баба-яга. – Ложитесь спать и не волнуйтесь. Утро вечера мудренее.

Глава 8

Спать-то никто не лег, конечно. Обеденное еще только время. Разошлись все по делам повседневным. Князь во двор вышел, судить и рядить по справедливости. Воевода в гридницу отправился, детских да отроков гонять. Баба-яга в избушку свою вернулась, отвары варить да снедь гонцам в дорогу собирать. Илья Муромец с Иваном-Дураком в корчму двинулись, да на торги еще потом.
А вот Яромир с Бречиславом вышли из кремля, свернули за угол и зашагали по пустынной улочке. Там их уже поджидал меньшой самобрат – Финист Ясный Сокол.
– Ну что, проследил за ним? – спросил Бречислав.
– Сверху приглядывал, – ответил фалколак. – Только заприметил он меня, видимо. Под крышей схоронился, вон в той хибаре. Я уж ждал его, ждал – не выходит. Обернулся, внутрь вошел – а его там нету уже. В подполе лаз оказался, он огородами скрылся.
– Ну, значит, мой черед, – молвил Яромир. – Ты, братка, тогда дальше приглядывай, чтоб нас не заметили. А мы уж по следу пойдем.
Финист кивнул, ударился оземь и вспорхнул небывало крупным соколом. Поднявшись в воздух – повис там, точно к небу прибитый.
А Бречислав и Яромир вошли в хибару, оказавшуюся пустой и очень грязной. Там и верно нашелся лаз, который вывел аж на соседнюю улицу, почти к самой крепостной стене.
Здесь Яромир кувыркнулся через голову, становясь волком, принюхался к утоптанному снегу и засеменил на восход. За ним поспешал Бречислав.
Запах, что искал Яромир, был хорошо ему знаком. Лучше любого другого. И привел он к небольшой избе на отшибе – с темными окнами, запертой изнутри дверью.
Она недолго оставалась запертой. Бречислав обернулся вокруг себя на одной пятке, стал полным тавролаком и саданул рогатой башкой. В проход громадный человек-бык протиснуться не мог, поэтому вернулся в прежний вид.
Тут же рядом приземлился и Финист. Братья-оборотни кивнули друг другу и шагнули в сени. Там громоздилась всякая рухлядь – старые вожжи, тележные колеса, рваные валенки. Было темно и пыльно.
Так же оказалось и в избе. Печь не топилась, холод стоял почти тот же, что и снаружи. На полках выстроились ряды кувшинов и жбанов, в сундуках лежала ветхая одежда. На столе – одинокая миска с водой.
Бречислав заглянул туда и отпрянул. Вода дрожала, словно рядом кто-то топал, и отражался в ней хоть и потолок, но явно не этой избы.
– Не смотрите в миску, – одними губами произнес боярин. – Чуешь что, Яромир?
Волколак принюхивался. Он слышал искомый запах, но не мог понять, откуда. Тот струился по избе, доносился не то из какого сундука, не то из печи, не то…
– А нет ли здесь подклети? – спросил Яромир.
Подклеть нашлась. Лаз был почти не виден, сливался с половицами. Бречислав сунул пальцы в едва заметные пазы, понатужился и вырвал крышку с мясом. Та была заперта изнутри.
Бречислав, Яромир и Финист по очереди спрыгнули вниз и оказались в просторном, освещенном дюжиной свечей погребе. Тут было чисто, прибрано, на столе стояли плошки и чарки.
А к стене прижимался перепуганный человек в черной манатье. Княжеский лекарь, лучший рудомет Тиборска.
Именно руда и была во всех плошках и чарках. Кровь человеческая. Князей, бояр, воевод – всех, кого этот лекарь пользовал.
И наособицу – кровь оборотня. Яромира Серого Волка.
Это на ее запах он сюда шел.
– Ну здравствуй, друже, – подошел к хозяину избы Бречислав. – Недурную ты коллекцию собрал. Но моей-то нет у тебя?
– Нету, – скрипнул зубами лекарь. – Сам знаешь. Ты потому и отказывался всегда, боярин? Знал, верно?
– Не знал, – ответил Бречислав. – Кабы знал – давно б уже тебя под микитки взял. Просто меня еще батюшка учил, что коли кто тебе кровь пустить хочет – такого человека стерегись. Добра тебе он точно не желает.
– Мне сии телесные жидкости для изучения потребны! – сделал тщетную попытку лекарь. – По цвету их, по запаху, по вкусу я болезни определяю и методы лечения!
– Ты перед нами-то не распинайся, – хмыкнул Яромир. – Мы ж поняли уже все, кто ты есть. Ты это дело князю затирать будешь – может, и поверит.
Лекарь нахохлился и замолк. И то, братья Волховичи отнюдь не глупы, колдовской скарб сразу распознали. У обычных рудометов не висят на стенах волосяные наузы, не плещется в бадье вода, которой умершего обмывали, не лежит в черном круге куколка с иголками во лбу и чреве.
Финист поднял эту куколку и аж присвистнул. Была та проста, бесхитростна, но имела явное сходство с князем Глебом.
– То-то светлый князь в последнее время животом мается и на головную боль жалуется, – молвил фалколак. – Порчу наводишь, вымесок?
– А ты меня не виновать, рыло скобленое! – зашипел лекарь. – Бога славь, что я с вами, полулюдьми, разобраться не успел! А то бы ходили вы у меня до ветру через каждый час, да кишки собственные через пасть выблевывали!
– Ну, то еще не смертельно, – рассудительно сказал Яромир, выплескивая из кувшинца свою кровь. – Колдун ты, я погляжу, слабехонький, раз на большее не способен.
– Но ответ перед князем держать все едино будешь, – добавил Бречислав, изучая плошки. – Тем более, что тут и его «телесные жидкости» присутствуют. Чаю, не обрадуется он такой новости. Все свои хождения до ветру тебе припомнит.
– Иголки-то из его куколки извлеки, братка, – сказал Яромир Финисту. – И глянь там в углу – нет ли еще чьих образов?
Нашлись и другие. Все те же бояре, воеводы. Архиерей был. Волхв Всегнев. Илья Муромец. Все три Волховича. И даже иноземные князья, начиная с Всеволода Большое Гнездо.
Его крови, правда, в плошках не обнаружилось. Не успел, видать, ее лекарь заполучить, руки коротки оказались. Про запас куколку сделал, на будущее.
– А Ивана нет, – заметил Яромир. – И кровь ты у него брать не стал. Что так?
– Да от Ваньки-то Дурака легко избавиться, – ответил лекарь. – Да и вреда от него нет. А вот вы у бессмертного царя уже в печенках сидите, перевертыши. После Глебки-князя вы у меня первые были на очереди.
– Ну прости тогда, что слишком рано пришли, – осклабился Финист. – Обидно тебе, наверное?
– Да черт бы с вами, – равнодушно откликнулся лекарь. – Все едино бессмертный царь от вас места мокрого не оставит. Трепыхайтесь, пока можете.
– Ты почто вообще Кащею-то служишь, голова ученая? – спросил Бречислав. – Ты же не лембой. Не нелюдь. За злато продался?
– Злато мне ваше даром не нужно, – ответил лекарь. – По зову сердца я ему служу. Прав Кащей.
– Прав?.. – вскинул брови Финист. – А тебе ведомо вообще, что он людей замыслил извести? Всех до единого.
– А вот вовсе и не всех до единого. Своих подданных Кащей пальцем не тронет – хоть людь ты будь, хоть нелюдь. Кто ему присягнул – тот жив будет и богат.
– Ну-ну, – изогнул уголки рта Бречислав. – Свежо предание, да верится с трудом.
– Зря тебе не верится-то, перевертыш. Коли б у вас ума хватило, то и вы бы давно Кащею присягнули, да и жили бы себе спокойно. И все родные ваши, все друзья. Коли и они тоже присягнули бы, конечно.
– Погоди, – поднял руку Яромир. – А если – ну вот представим такое на минуту – все люди на свете Кащею присягнут. Тогда что?
– Ну… тогда… тогда, наверное, Кащей никого и не тронет, – с легким сомнением ответил лекарь.
– Э-э, да ему, выходит, просто власть нужна, – усмехнулся волколак. – Жадный он просто. Любит, чтоб кланялись ему. А разговоров-то было, разговоров…
– Да не ради власти! – возмутился лекарь. – Не ради власти! Вот вы, перевертыши, гнусные все-таки твари! Все наизнанку вывернули!
– Это да, мы такие, – согласился Бречислав. – Все наизнанку выворачиваем, на то и перевертыши. Добро у нас в зло превращается, а зло – в добро.
– Тебя мы тоже наизнанку вывернем, – пообещал Яромир. – Берите его под локотки, самобратья.
Сопротивляться лекарь даже не пытался. Пожилой, хилый телом, да супротив трех оборотней? Любой из них и в одиночку бы его скрутил.
Вытащили Яромир с Финистом старика наверх, поволокли. Бречислав позади нес куклу князя, наузы, скляницы с кровью и прочее добро. Прихватил и всякого из запасов его травных – ромашки толченой, душицы, зверобоя, молочай-травы.
Запаслив был боярин, любую дрянь в дело пускал.
Перед всеми лекаря срамить не стали. Дождались, покуда князь закончит ежедневный правеж, тогда уж и перетолковали с глазу на глаз. И надо было видеть, как менялось лицо Глеба по мере того, как он слушал. Возмущенный поначалу и разъяренный даже тем, что боярин с братьями самовольно схватили его личного лекаря, он то краснел, то бледнел, то раскрывал рот в немом ужасе.
А уж когда ему показали сделанную по его подобию куклу с дырками от игл…
– В острог!.. – только и выговорил князь. – В острог его!..
Дар речи вернулся к нему только когда лекаря уже увели. Вот тогда-то князь затопал, стиснул кулаки, да гневно возопил:
– Ах ты ж облуд суемудрый! Вот ты мне как отплатил?! Как сыр ведь у меня в масле катался, а!..
Разозлившийся князь стал размышлять, как ему этак удавить лекаря, чтобы тот подольше мучился, но государственные думы прервал гонец. Весь в мыле, он с порога закричал, что город в осаде, да не людьми, а зверем лесным!..
– Иди ты, – недоверчиво сказал Глеб, натягивая шапку.
Не соврал гонец. Покуда князь с дружинными скакали по торгу, навстречу бежали все новые люди. А подлетев к воротам, Глеб нашел их запертыми. Гридни, отроки и детские стояли на вежах с луками да самострелами.
Поднялся туда и сам князь. Поспешно вскарабкался по лестнице, глянул вниз – и ахнул.
Волки. Сотни волков бродили вокруг посада, скреблись в избы смердов. То тут, то там виднелись трупы – и клыкастые пасти покрылись кровью. На тех, кто отбивался, набрасывались по двое и по трое, рвали глотки.
Князь и присные смотрели на это с оторопью. Всякого они ждали, ко всему были готовы, но такого не предвидели.
С людьми воевать – оно привычно. А вот со зверьем лесным… нет, ну тоже привычно, конечно. Князь Глеб на охоту хоть и не каждый день, но ездил.
Но чтоб лесное зверье само из леса к людям вышло, да такой толпой, да словно войско организованное…
– Полисун, – чуть слышно произнес Яромир на ухо Бречиславу.
– Без него не обошлось, – согласился старший брат.
И то. Как еще это можно объяснить? Кровавая плеть Волчьего Пастыря – единственное, что может вот так управлять волками. Похоже, из всех леших он проснулся самым первым и теперь гонит на прокорм целые стаи. А те оголодали за лютую зиму, так что повинуются охотно.
– Что делать будем, княже? – пробасил Самсон. – Охоту устроим?
– Придется, – угрюмо ответил Глеб. – Седлай коней, воевода, бери собак, созывай дружину. Илью Иваныча кликни, да этих, новгородских гостей… Бову с Васькой. Башкир с поляницами дожидать не станем, а то зверье мне всех данников поест.
Сборы подзатянулись. Все-таки одно дело – просто волчья охота, забава молодецкая, и совсем другое – вот это все. Эти серые, сразу видно, улепетывать от стрел не станут, гиков и улюлюканья не испугаются.
Да и много их очень. Небывало много.
Но когда ворота наконец распахнулись, когда выехал наружу строй княжьей дружины, волки просто… отступили. Повернули головы, как по приказу, посмотрели на людей внимательно – и затрусили обратно в лес. Не стали и пытаться нападать, отказались бросаться на щиты и копья.
Какое-то время их преследовали. Потом, убив всего пятерых или шестерых – предоставили себе, вернулись в детинец.
И волки тут же начали возвращаться.
Так и шло до темноты. Волки приходили и уходили, играли в догонялки с конными витязями, грызлись с собачьими сворами. Охотничьих псов в Тиборске было куда меньше, чем явившихся серых, да и действовали звери Полисуна слаженнее.
Под приглядом гридней всех смердов, холопов и житьих людей укрыли за стенами. Князь запретил быть снаружи, покуда волки так себя ведут.
К ночи ничего не окончилось. Разве что вылазки стало делать невозможно – какая охота в темноте? Волки и так растерзали несколько дружинных и бессчетно мирного люду. Столпившиеся на улицах выли и кричали, женщины и дети плакали навзрыд.
– За грехи это нам, братия и сестрия!.. – верещала юродивая бабка. – Покаемся миром, да спадет наваждение бесовское!!!
Каялись. Молились. Крестный ход даже затеяли. Наваждение не спадало. Волки продолжали держать Тиборск в кольце. И число их только росло – с каждым часом подходили все новые, из отдаленных лесов.
– Что делать будем, святые отцы? – хмуро спросил Глеб у волхва и архиерея. – Тут что-то по вашей части, по божественной. Можете пособить?
– Не морок это, к сожалению, – ответил старик Всегнев. – Морок развеять – дело нехитрое. И не сила нечистая – с ней бы я уж управился, испепелил бы Кривды силу. Нет, обычные то волки, только влесовым духом охваченные. Велес гневается, княже. Недоволен, что богов старых отринули. Надо жертву ему принести, хоть и претит мне скотьему богу кланяться.
– Велес, старые боги, жертвы… – покривился отец Онуфрий. – Чушь свинячья. Не божьи эти волки, а прелестные. Сатаной посланы, Кащейкой, прислужником евонным. Поблазнить, прельстить племя православное, из города повыгнать страхом звериным. Не обращать на них внимания – сами и сгинут, уйдут посрамленными.
– Нет! – вскинулся Всегнев. – Велес то! Жертв требует!
– Сатана! – приблизился к нему лицом Онуфрий. – Блазнит и прельщает!
– Да что бы ты понимал, суемудр!
– Сам дурак!
Князь с воеводой стояли и устало слушали, как препираются волхв с архиереем. Перебранка становилась все громче и грозила в очередной раз выплеснуться дракой.
Слушали это и стоящие поодаль братья-оборотни. Они имели собственное мнение насчет происходящего, но высказывать его не спешили.
– Незачем лишний раз людей против леших настраивать, – негромко произнес Бречислав.
– Незачем, – согласился Финист. – Еще этой вражды нам сейчас недоставало.
– Но разобраться с ней надобно, – добавил Яромир. – Солнышко уж закатилось – пошли, братва, перетолкуем с Полисуном по душам. Он, чаю, тут недалече.

Глава 9

Средь заиндевелых еще елей шагал леший. Покрытый зелеными иглами вместо волос, издали он сам походил на огромную ель. Твердая его кора шуршала при каждом шаге, голова-шишка мерно покачивалась, а очи скрывались под жексткими чешуйками.
Мусаил был погружен в тяжкие думы.
– Шел, нашел, потерял… – бормотал он. – Шел, нашел, потерял… А-вой, а-вой…
Под ногами похрустывал снежок. На дворе конец лютня, обычно Мусаил в это время еще спит, третий сон видит. Просыпается только в начале, а то и середине березня, когда снег начинает таять, когда заявляет о своих правах весна.
Но в этом году она заявила о них раньше обычного. Словно извиняясь за лютейшее начало зимы, старик Мороз сделал ее окончание на диво мягким и ласковым. Все лешие уже пробудились – разве что Ледащий еще дрыхнет, ворочается в своей соломе.
Проснулся вчера и Мусаил, дух тиборских ельников. Проснулся, огляделся – и за голову схватился. Теперь вот спешил на закат – туда же, куда спешили и волки. Мусаил нет-нет, да и замечал струящиеся меж древес серые тени.
Обычно волки Мусаила слушаются. Как и все лесное зверье. Он же леший. Хозяин. Здесь, в этих краях, сильней его местников нет. Все тут – его владения, его вотчина.
Но Полисун – Волчий Пастырь. Он леший другого рода… да и вообще не совсем леший. Не над лесами голова, не над землей и деревьями, а над зверьем. Все волки русской земли – подданные Полисуна.
А волков в русской земле ой как много…
Конечно, Мусаилу они тоже подчинены. Те, что в тиборских ельниках живут. Но коли Мусаил велит одно, а Полисун – другое, волки выполнят волю Полисуна.
Вот и сбегаются по его слову, собираются со всех концов света.
– Подлец, каков подлец… – ворчал себе под нос Мусаил.
По лесу он шагал так, что ветер поднимался. Идя среди великанских елей, Мусаил сам был вровень с их макушками. Но вот вышел на опушку – и резко сократился, стал ниже былинки.
Нельзя лешему без крайней нужды по лугам ходить – тут вотчина уже полевика.
Но иначе не получается. Лесов на Руси несметное богатство, но всю землю они не покрывают. Порой приходится и полем пройти.
И хорошо еще, большой реки по пути не встретилось. Большую реку лешему особенно трудно пересечь, даже замерзшую.
Перейдя луг, Мусаил снова подрос – и на плечо ему опустился грач. Тоже, видно, из самых ранних, вчера-сегодня только вернувшихся из теплых краев.
Умная птица хрипло каркнула – и для человека то было бы просто карканье. Но леший понимает любого зверя и птицу. Мусаил услышал, где угнездился Полисун – осталось уже недалече.
А еще он почувствовал присутствие. Не лешего, не человека, не зверя. Существ, что промежду.
Перевертышей.
Бречислав, Яромир и Финист выступили из зарослей и молча уставились на Мусаила. Подстерегали, значит. Тоже его почуяли.
– Я ни при чем, – поспешил заверить Мусаил. – Никто из наших ни при чем. Полисун это.
– Да мы понимаем, – ответил Бречислав. – По Кащеевой указке, знамо дело.
– Только вот что ты с этим делать собираешься? – спросил Яромир. – Делать-то что-то нужно, согласен?
– Потому и здесь, – мрачно сказал леший. – День целый в дороге. Берлогу прибрать не успел.
– Ну пошли тогда, – мотнул головой Яромир. – Где там ты его разместил?
– Нигде я его не размещал. И никого в этот раз не размещал. Полисун сам явился, незван-непрошен. Воспользовался, что раньше всех проснулся, паскудник.
– Ну так пошли, перетолкуем с ним.
Мусаил покосился на оборотней. Не хотелось ему ввязывать сюда братьев Волховичей. Не их это дело. Лешие сами разберутся, без человечьего племени.
Нет, против Серого Волка Мусаил ничего не имел. Знакомство они водили давнее, и были коли уж не друзьями, то по крайней мере приятелями. И мед хмельной вместе пивали, да и помогать друг другу случалось.
Но ягоды отдельно, коренья отдельно. У леших, водяных, полевых и даже запечников-домовых свой мир, наособицу. Свои порядки, свои законы. Когда они того не желают, люди их даже и не видят.
Волховичей это не касается, конечно. Эти видят оба мира, зримый и незримый. Тятькина кровь, как же. Волх Всеславич, внук великого волшебника и сын… Числобог один знает, чей он был сын. Некоего дивного создания – может статься, что и кого-то из старых богов.
Потому и отчества не носил, а носил «дединство». Матка-то его, Марфа Всеславовна, была вроде как обычной девкой, хотя и княжной, зато уж ее тятька, Всеслав Бречиславич, не просто так Чародеем прозывался.
Но то давно водой утекло, быльем поросло. Больше ста лет минуло со дня смерти князя Всеслава. Больше семидесяти – со дня смерти его внука. Волховичи ой как немолоды ведь уже.
Были б они просто людьми – ходить бы им в дряхлых старцах.
Но они оборотни. Им на роду два, а то и три человеческих срока отмерено. Еще немало годов, поди, будут по русским землям бродить, лежачие камни переворачивать. Уж и Ванька-Дурак состарится, в могилу уйдет, а эти все с прямыми спинами будут.
– Кстати, Яромир, а что ты сегодня без своего заспихи? – спросил леший, ведя Волховичей по лесу. – Я осенесь-то понаслышал всякого о ваших похождениях. Вы, говорят, Езернима избили да ограбили?
– Болтают больше, – отмахнулся Яромир. – Мы его пальцем не тронули.
– Да мне можешь не хитрить, – хмыкнул Мусаил. – Мне до его сомовьих слез дела нет. Так чего тут Ванька Тиборский не околачивается?
– Незачем его в это впутывать, – сказал старший из братьев, Гнедой Тур. – Сами разберемся, без князей.
И без оборотней – хотелось добавить Мусаилу. Но не добавил, сдержался. Пожалуй, если Полисун рогом упрется, так он еще и порадуется, коли с ним эти трое будут.
А упереться он может. Полисун пошел против решения лешачьей сходки. Уд положил на мнение хозяина сих краев. Мусаилу это тяжкое оскорбление, и Полисун этого не понимать не может.
Что начнется, если каждый дух-хозяин станет ходить куда хочет, творить в чужих владениях что хочет? Сам принцип местничества стоит на том, что у каждого есть вотчина, и границы четко очерчены. На своей земле ты царь и бог, но к другим не лезь, остерегись. Если и заглянешь к кому – так только с его разрешения, блюдя уважение.
Но со звериными духами-хозяевами всегда были проблемы. Их-то вотчина на одном месте не лежит, границ не имеет. Поневоле иногда поссоришься.
А Святобора больше нет. Ушел Лесной Царь, оставил свои бескрайние владения. Некому больше судить и рядить простых леших.
Каждый теперь сам за себя, один Род за всех.
Волков вокруг становилось все больше. На оборотней они смотрели недобро, скалились, но нападать не нападали, держались на расстоянии. Остерегались Мусаила.
– Далече от меня не отходите, – напомнил леший. – Кинутся.
– А и кинутся – так раскаются, – равнодушно откликнулся Финист. – Еще я лесных собак не пужался. Яромир, без обид.
– Какие обиды, – пожал плечами тот. – Они мне не друзья.
И вот деревья расступились, и Мусаил с детьми Волха вышел на поляну. Там собралось три дюжины особо крупных, старых волков – вожаки стай. Среди них ходил-бродил Полисун, козлоногий и лохматый.
И не один он тут был. Мусаила уже опередили иные лешие – видать, их Полисун с самого начала кликнул. Были тут похожий на громадного медведя Боровик, златорогий олень Туросик и лохматый, с топорами вместо рук Стукач.
И Пущевик, конечно. Старший леший Кащеева Царства. Этакая колючая коряга с руками-ветвями. Острый весь, цапучий – схватит коли, так не выпустит, в кровь раздерет. Из-под зеленых волос сверкали глаза-угольки – и при виде братьев-оборотней они вспыхнули ярче звезд.
– А вот и гости наши пожаловали! – проскрипел злобный лешак. – Гостенечки-гости, глодать прадедовы кости! И Мусаил тут, человечий прихвостень! Что, телята-щенята, всполошились, забегали?
– А ты и рад стараться, леший? – фыркнул Финист. – Всеядец ты гнусный, смутьян глумливый, тварь навья, червословящая. Что ты вообще тут делаешь? Тут не твой лес.
– Мой лес там, где я, – ответил Пущевик. – А ты, куренок, клюв захлопни, не с тобой говорят. Ты тут вообще самый младший. Сейчас вот рукавом махну, да и станет у тебя в глазах темным-темно.
– Тихо оба! – возвысил голос Бречислав. – Мы сюда не свориться пришли, Пущевик!
– Ты пасть тоже лучше не разевай, бык комолый, – огрызнулся леший. – Думаешь, боюсь я тебя? Никого я из вас не боюсь. За моей спиной сам царь Кащей. А за вашей кто – Глебка-князь? На него и Кащея не нужно – Жердяя хватит послать или Шерстнатого.
– Посылали уже, – спокойно ответил Яромир. – И нету больше Жердяя. И Шерстнатого тоже нет.
– А… как… ты… – стушевался Пущевик. – Это как…
Он растопырился колючками, гневно засопел. Как и другие лешие, Пущевик зимой крепко спал. Не все новости еще успел услышать.
– Неважно, – прохрипел Полисун. – Сгинули и сгинули, туда и дорога. Этакого сора мы веником по углам наметем, дай срок. А людов изведем всех до последнего. Отправятся волкам на корм.
– Может, где в иных краях и отправятся, но не здесь! – рявкнул Мусаил. – Здесь моя земля! Мои владения! И мы, кажется, договорились, что наше дело сторона!
– Вы, может, и договорились, а мы нет! – огрызнулся Пущевик. – Я сразу сказал, что нами решение принято! Лешие Кащеева Царства все за Кащея! Кто согласен со мной?!
Приведенные им лешие одобрительно загомонили. Над поляной разнесся уже их собственный язык – скрипучий, шелестящий, похожий на все лесные звуки разом. Мусаил ответил на том же наречии – зло, требовательно.
Бречислав, единственный из братьев немного знающий лешачье размолвие, шепнул Яромиру и Финисту, что Мусаил прогоняет пришлых. Он хозяин лесов Тиборска – требует, чтобы в его вотчине людей не трогали, чтобы свар никаких не было.
Но остальные лешие и не думали уходить. Они собрались аж впятером, и один только Мусаил с ними сладить не мог. Набросятся всей оравой – завалят.
Усердствовали, правда, только Пущевик и Полисун. Боровик, Стукач и Туросик пока помалкивали, выжидали. Будь здесь только они – пожалуй, послушались бы Мусаила, ушли подобру-поздорову.
Но Пущевик не унимался. Размахивая руками-ветками, он гневно скрипел:
– Глаза-то раскрой, шишка еловая! Ты кого защищаешь, кого защищаешь?! Не твои ли ели люди рубят, не твое ли зверье губят дуром, не твои ли земли жгут и распахивают?!
– А кто иначе живет на этом свете? – угрюмо отвечал Мусаил. – То ли скажешь, кто из зверья если поумнеет, на задние лапы встанет – так иначе жить будет? Псоглавцы иначе себя вели? А людоящеры? А, говоря о присутствующих, сатиры-козломорды?
– Мое племя так себя не вело! – огрызнулся Полисун. – Мы в лесу жили, без городов! Со всеми зверьми в ладу!
– Исключительно по малочисленности, да по убогости. Сами недалеко от зверя ушли. Люди в стародавние времена тоже в лесу жили, без городов. Пока дики были и безгласны. А ты, Пущевик, сам-то кем был до смертного часа? Не человеком разве?
– За себя говори, за других рта не разевай! – скрипнул Пущевик. – Был ли я человеком, не был ли я человеком – того сам не помню. Не был, думаю. А коли б и был – так что? В прежние времена люди не такие были, тут ты прав. Не столько от них вреда лесу было. Не так еще расплодились, да и старых богов еще почитали. А теперь – посмотри, посмотри!.. Вон, ливень вчера был над людами! Само небо плакало от ярости, видя, в какую вонючую, смердящую кучу они обратились!
– Оно так, ливень был, – задумчиво кивнул Боровик. – Сильный. А ведь зима еще. Странно.
– И проснулись мы раньше положенного, – добавил Туросик. – Меня словно толкнуло что под бочину. Не уходит ли и Мороз-Студенец вслед за остальными?
А Стукач смолчал. Только рукой-топором взмахнул – словно разрубил что невидимое.
– Не слушайте его! – заговорил Бречислав. – Хозяева лесные, мудрые-честные, что же вы творите?! Как вы себя так вокруг пальца обвести позволили?! Неужели думаете, что Кащею есть какое-то дело до вас, до ваших лесов?! Да он вами попользуется и выбросит, как соломы пук!
– Худое мелешь, рогатый, – сверкнул глазищами Пущевик. – В Кащеевом Царстве лес дуром не рубят, теремов из него не ставят. Нету там ни пашен, ни городов – дичина повсюду.
– Вот так бы везде… – вздохнул Туросик.
– Не будет так больше везде, – возразил Бречислав. – Да и в Кащеевом Царстве скоро уже не будет.
– Это почему еще?! – озлился Пущевик.
– А потому. Мозгами пораскинь, старый, ты же умный, хоть и прикидываешься корягой трухлявой. Кащей Бессмертный потому лесные кущи почти не трогал, что не было на то нужды. У него просторы-то бескрайние, лесов – пущи и пущи, а вот подданных – кот наплакал. Нечисть всякая, да последние капли древних народов. И сидели они там веками в своем медвежьем углу.
– Ну а теперь что изменилось?!
– А изменилось то, что Кащей воевать затеял. А кто воюет – тот строит. Да не хорошее что строит, не избы с мельницами. Он крепости строит, да махины военные. Оружие в кузнях, щиты мастерит, ладьи броней покрывает. А это железо, это дерево. Будет Кащей воевать против всего мира – изведет леса под корень. А уж зверье и подавно истребят – сами прикиньте, сколько тому же Горынычу мяса надо.
Лешие переглянулись, заскрипели на своем наречии. Бречислав их не убедил, но все же заронил зерно сомнения. Даже Пущевик на секунду призадумался, растерянно осел.
Но тут по снежку прокатился ветерок. Из него поднялась уродливая головенка, похожая на земляничину. То подоспел Боли-бошка – мелкий, хилый, но на редкость гнусный леший, ягодный дух. Вокруг разнесся сладкий, тягучий аромат, земля выродила несколько травинок, и писклявый голосок выкрикнул:
– А вот и я, пришел, можно начинать!.. Чего сидим, кого ждем?! Оборотни?! Бей оборотней, братва!
И лешие ринулись в сечу. Бросились, словно гридни под рев воеводы.
В своем лесу леший – противник страшный. Неодолимый. Там за него сама земля встанет. Подымется все, что растет и живет.
И поскольку вокруг простирался лес Мусаила Елового, на него напали сразу двое – Пущевик и Полисун.
Тяжко пришлось Мусаилу. Пущевик сам по себе ведь много его сильнее. В своем царстве он бы Мусаила одной веткой схватил бы, а другой прихлопнул. Здесь, в чужой вотчине, у него такой силы нет, но он все едино не лыком шит. Словно буря разразилась на полянке – с такой яростью хлестали друг друга лешие, два оживших дерева.
А ведь еще и Полисун. Этот скакал вокруг, приплясывал, хлестал плетью, да натравливал волков. Матерые вожаки стай щерились, рычали, искали цапнуть, урвать кусок лесного хозяина. Мусаилу с того беды особой не было, но мешать они ему мешали.
Помоги им и остальные лешие – быть бы Мусаилу убиту. Но остальных взяли на себя братья Волховичи. Бречислав крутанулся на пятке, Финист ударился оземь, Яромир кувыркнулся через голову.
Кувыркнулся, обернулся полным волколаком – и взвыл от боли. Одежа-то, как обычно, обернулась вместе с телом, а вот сапоги отказались, замешкались. Забыл Яромир их снять. Так и остались на ногах, теперь уже лапах – и когти прорвали их насквозь.
– Эх, пропал княжий подарок… – вздохнул Серый Волк.
Но тут же и думать об этом забыл. Не до того стало – еле успел схватить за рога налетевшего Туросика. Леший в облике златорогого оленя едва не пропорол волколаку брюхо.
Но не пропорол. В человечьем обличье Яромир не особо-то и силен, хотя крепок, жилист. Но совсем другое – в обличье волколака. В нем он обретал удвоенную могуту – человека и волка в одном теле. И с ней он удержал страшный натиск оленя-лешего, почти поднял его в воздух.
Только когтями землю вспахал.
Так же сражались и Бречислав с Финистом. Старший брат обернулся громадным лохматым тавролаком и стиснул ручищами огромного бесхвостого медведя – Боровика. Младший стал фалколаком со стальными перьями и хлестался с чудовищным Стукачом.
Именно в своих промежуточных формах оборотни особенно сильны. Потому что прочие два облика – они оба истинные. Человек и зверь.
Волк, сокол или тур – неважно.
А вот промежуточная форма – она уже нет, не истинная. Она именно промежуточная, оба лика являющая. Потому-то иные оборотни принимать ее и не могут, не умеют просто. Чтобы стать полным волколаком или иным оборотнем, нужно остановиться аккурат в середке превращения, застрять ровно посередине.
Не у всех получается.
Но у братьев Волховичей получалось превосходно. И лешим они уж задали сегодня жару! Рвали когтями, топтали копытами, иссекали крыльями. Яромир вцепился Туросику в спину, схватил за рога и катался по поляне. Бречислав сдавил Боровика, поднял его ввысь и так боднул, что леший заревел. Финист кружился вокруг Стукача, швыряясь стальными перьями.
Кровь лилась потоками. У леших, конечно, ее толком и нет – так, видимость одна, – но что-то там у них все-таки тоже течет в жилах. Крепко они с оборотнями друг друга потрепали.
А тут как раз и подмога подоспела. Старый дед Лесовик явился, наибольший леший русских земель. Давненько они с Пущевиком на ножах – и уж в стороне он тоже не остался. Похожий на огромный дуб, с зеленым мхом вместо волос, он схватил каждой ручищей по волку, да как начал лупить Полисуна!
– Вы что устроили, неразумные?! – прогудел старик, растаскивая Пущевика и Мусаила. – Что за свары опять?! А ну, утихнуть всем!
– Рви, терзай, души его!.. – заверещал гнусный Боли-бошка, но на него накинулись, прижали к траве Ягодник и Орешич, подручные Лесовика.
После этого драка поутихла. Чтобы не раздражать леших больше нужного, Бречислав, Яромир и Финист перешли в звериные формы, обернулись туром, волком и соколом. Лесовик окинул их сердитым взглядом, но гнать не стал.
Лешие подходили все новые. Полисун с его волками всех всполошил, всех обеспокоил. Каждому захотелось узнать – что там такое затевается, в тиборских ельниках?
Теперь соотношение сил стало совсем не в пользу восходных. Пущевик, Полисун и остальные по-прежнему были только вшестером, а вот закатных набралось уже двенадцать, да с ними три оборотня. Лесовик взгромоздился на громадный пень, настоящий деревянный трон, и гулко объявил, что все это не дело, что так не годится. На осенней сходке леших твердо же было решено не вмешиваться, стоять в стороне.
– Так я говорю или не так? – обвел он взглядом собравшихся. – Может, ошибаюсь в чем?
– Все так, величезный дед, – подтвердил Грибник. – Своими глазами все видел, своими ушами все слышал. Было. Решили. Решения сходки отмене не подлежат.
Грибника выслушали недовольно, но с почтением. Среди леших он издревле уважаем, ибо подобно Полисуну – дух-хозяин не одного леса, а целой тварной семьи. Не волков только, а грибов – всех грибов, сколько их ни есть на русской земле, да и в Кащеевом Царстве. Так что у Грибника везде глаза, везде уши, все он знает и все запоминает.
При этом руку Лесовика Грибник держит крепко. Хоть и режут люди его подданных почем зря, к Кащею на поклон Грибник не идет, любви к царю нежити не испытывает. Он повелевал грибами, когда Кащея еще и в зачине-то не было. Сам похож на гриб с длинной седой бородой.
– Так что на том и порешим, – ударил кулаком по ладони Лесовик. – Ты, Полисун, волков своих отзови и ступай прочь. И ты, Пущевик, уходи подобру-поздорову. Не срамитесь перед иноземными гостями.
Иноземные гости на поляне и вправду были. Гостьи, точнее – две зеленокожие девицы с листвой вместо волос. Финист, уже видавший таких прежде, шепнул Бречиславу с Яромиром, что это дриады. В грецких и фряжских лесах они вместо леших… да в общем-то и есть лешие, только в бабьем обличье.
Под их взглядами Пущевик стушевался. Русские лешие монасями живут не всегда, завлекают порой в чащу приглянувшуюся девку, да и оборачивают ее лисункой. Но лисунки – это не лешие, а лешачьи подруги. Как русалки при водяных.
А тут именно лешие, но женщины. Такого Пущевик прежде не видывал. И донельзя этим изумленный, протестовал не очень-то и громко.
Да и понимал, что силы неравны, закатных леших куда больше. Еще немного поворчал для острастки и махнул рукой, отправился восвояси.
Следом захромал и Полисун. Был он тяжело ранен, на землю текла сукровица. Оставшиеся без приказов волки стали медленно разбредаться.
– И не возвращайтесь! – крикнул им вслед Мусаил.
Ему тоже досталось. Кожа-кора покрылась выбоинами и сколами, голова-шишка потеряла несколько чешуек. Левая рука отломилась, и из нее сочилась смола.
Но для лешего эта беда – не беда. Заживет, вылечится, станет сильней прежнего. Довольный, что отстоял вотчину, Мусаил пообещал оборотням:
– Лешие в вашу с мертвым царем свару не полезут. Будьте спокойны.
– Но помогать тоже не станете? – уточнил Бречислав.
– Это уж сам понимаешь. Мы духи земли, а не людские заступники. Да и прав кое в чем Пущевик – коли Кащей вас всех истребит, лесу вольготней станет.
– А что ж ты тогда ему не помогаешь? – хмыкнул Финист.
– Не годится так потому что, – угрюмо ответил Мусаил. – Люди тоже живые. Тоже дети Матери – Сырой Земли. Я же не защищаю зайца, если его губит волк. Не защищаю дерево, если его губит бобер. Коли уж Суденицы нарекли людям погубить леса – не нам перечить их воле.
Братья Волховичи молча кивнули и зашагали обратно в город. А старый измученный леший несколько времени смотрел им вслед, а потом окликнул почти жалобно:
– А может, еще и не погубят, а? Как они сами-то потом без лесов будут?

Глава 10

Оплетаи прыгали в доспехи целыми ратями. Корчились, извивались, отталкивали друг друга, спеша обрести железные тела. Один за другим они поднимались уже не исковерканными карликами, а могучими дивиями.
Конечно, им было невдомек, что внутри этих колдовских панцирей они тут же теряют самость. Лишаются речи и воли, становятся послушными куклами своего скомороха – Кащея Бессмертного. Будто ходячие истуканы, дивии всегда были самой верной его гвардией – единственными, кому он доверял всецело, без оговорок.
Сам Кащей и наблюдал за этим, скрестив на груди руки. Он тоже был облачен в доспехи. Тяжеленные булатные латы с паутинчатым воротником, что сработали Кащею горные карлы. Сам-с-Ноготь, их старшина, лично ковал особо сложные места, лично проверял каждое сочленение.
Только шлема доспех не имел. Из булатного ожерелья торчала голова дряхлого старца – вся в морщинах и струпьях, со впалыми щеками и тусклыми очами, длинной седой бородой и почти лысой макушкой. Плешь венчала железная корона.
Костяной Дворец сегодня был особенно взбудоражен. Все живущие в его окрестностях собирались воедино, строились в ряды, облачались в броню и вооружались. Началась весна, и Кащей выступал на войну. Крепко сжимал свой многотысячный кулак, готовясь разбить русов одним ударом.
Дивии станут костяшками этого кулака. Несокрушимые железные хоробры не знают страха и боли, не ищут еды и сна, могут без устали шагать днями и ночами.
Ума бы им еще побольше. Будь дивии еще и сметливы впридачу ко всем достоинствам – не нуждался бы Кащей ни в ком ином.
Но эти ходячие жбаны глупы, как деревяшки. Если не отдать им приказа – ничего и не сделают. Что-то сложное тоже не поручить – обязательно напутают, напортят. В сече они обычно просто идут стеной, как живая лавина.
Для более хитрых задач Кащей имел другую челядь. Вот татаровьины, например. Люди, самые обычные люди, но Кащею преданы всей душой. И зело многочисленны – повсюду живут, многое умеют, всякую службу для царя исполняют.
Татаровья сейчас готовились выступать. Надевали поверх бешметов стеганые халаты, обувались в подкованные ичиги, закрывали лица железными масками, вешали на пояса сабли, а на спины – луки и колчаны. Коней седлали – своих низеньких мохнатых лошадок, так и норовящих кого-нибудь цапнуть.
Псоглавцы тоже седлали коней. Псоглавых. По всему свету эти диковинные звери давно вымерли, а вот в Кащеевом Царстве пара табунов уцелела. Псоглавые кони могут есть и траву, но больше любят мясо, так что прокормить их бывает непросто.
Бронь псоглавцы почти не носят. Простые зипуны мехом наружу, вот и вся их одежда. А иные и в том нужды не видят, голышом ходят, собственной шерстью согреваются.
Подпоясаны все, правда. На пальцах у псоглавцев хоть и когти, но не шибко длинные, голыми руками они дерутся редко. Укусить кого-нибудь, за горло схватить – это да, это они с удовольствием. Но обычно все-таки бьются мечами, топориками или короткими дубинками.
Не то – людоящеры. Эти в булатной пластинчатой броне – тяжелой, но очень гибкой, почти не стесняющей движений. На головах остроконечные шеломы, на одной руке щит, в другой зазубренный меч или длинное копье. Вместо луков – метательные сулицы да шалапуги с гирьками.
Кони тоже под стать. Обычные человеческие, но очень крупные, холеные, лучшим овсом вскормленные. Хотя конный бой людоящеры не слишком любят, предпочитают драться пешими. Так оно надежнее, когда обеими ногами на земле стоишь.
Да и честнее. Ящер – не человек, ему чужды уловки теплокровных. Грудь на грудь, меч на меч, сила на силу. Таким должен быть двобой. Благородным и справедливым. Чья длань тверже, за тем и победа. Людоящеры испокон веку так жили и так сражались.
Почти вымерли, но ничего менять не собирались.
Снаряжались в путь-дорогу и остальные. Плелись неповоротливые упыри, серыми тенями сновали навьи, раскаляли свои крюки шуликуны. В кузнях горных карл пылало пламя, с наковален сходили все новые клинки, выползали из ворот громадные махины, чародейные механизмусы.
Небо почернело от жлезнокоготных коршунов. Любимые Кащеевы птахи, порождения Яровита. Любил сей кровожадный бог когда-то чудищ всяких лепить. Жлезнокоготных коршунов мясом вскармливал, кровью вспаивал – и немало от них бед претерпели в земле грецкой, пока не прогнал птиц великий богатырь.
А Кащей их приютил, приручил. Теперь ему служат, над его землями дозор несут.
Кащеевы воеводы были все в трудах, все в заботах. А вот прочим соратникам занятий особых не находилось, и они маялись скукой. Баба-яга вчера целый день просидела в избушке, варила какой-то отвар – и дым из трубы поднимался не белый и не черный, а синий с прозеленью. Змей Горыныч третьи сутки дрых, сожрав целое коровье стадо. Набирался сил перед грядущими битвами.
Зеленая тоска охватила и старого Джуду. Карлик-колдун с Кавказских гор сидел на крыше, разглядывал с высоты несметное войско и крутил в ладошках склянку с черной жидкостью. Не мог решить, что с ней сделать.
Надо где-нибудь спрятать. И понадежнее. Все-таки хранится здесь не что-нибудь, а сама жизнь Джуды. Такое же колдовство, что и у батоно Кащея, просто не настолько сильное. Не вся в склянке его душа, а только часть.
Потому Джуда не бессмертен, а всего лишь долгоживущ. Семь человеческих жизней прожил и еще наверняка три-четыре проживет. Но потом… что потом? Что с ним станет, когда иссякнет сила склянки?
И что еще хуже – что станет с ним, если склянка разобьется прежде срока? Это ведь самое обычное стекло. Благородного происхождения – Джуда сам плавил горный хрусталь, – но самое обычное. Урони его на камень – и нету склянки, есть осколки.
Зачем Джуда не использовал что попрочнее? Зачем был так неосмотрителен? Веками с тех пор ведь трясся день и ночь, волновался за сохранность своей души.
Трясется и теперь. Не знает, куда ее лучше спрятать. Дома нельзя – родной мачуб сейчас без присмотра. Неровен час, забредет какой джигит, а то и просто бродяга – разграбит, разобьет драгоценную склянку.
Нет, нельзя.
Может, Кащею сдать на хранение, пусть в казне своей спрячет? Она-то уж охраняется так, что мышь не пробежит, птица не пролетит.
Нет, тоже нельзя. Это своими руками власть над собой отдать. Сейчас Джуда по доброй воле Кащею помогает – как что не по его, так сразу улетит, поминай как звали. А если у Кащея склянка с половиной души Джуды будет – так ему ж и не возразишь после такого.
Ладно. Пусть пока при себе полежит, в потайном кармашке. А там посмотрим.
Отложив, таким образом, решение на неопределенный срок, Джуда сошел с парапета и воспарил в воздухе. Длиннющая борода сама держала его, словно птичьи крылья. Силы чародейной в ней не меньше, чем в ступе душеньки Яги, в которую Джуда двести лет назад был влюблен.
В те времена та была молодой, жаркой, полной страсти. Да и Джуда был еще джигит хоть куда. Красавец, удалец, всего-то третий век разменял.
А уж как он тогда летал, как летал!..
Сейчас-то силы уже не те…
Но их вполне хватило, чтобы облететь чертог батоно Кащея и приземлиться с другой стороны. Там, где проходили проводы Карачуна. Весна подступает, пришло время ему покинуть эти земли, удалиться на полуночь, в края вечных морозов. Туда, где летуют все зимние демоны.
На проводы собрались многие. Сам Кащей в том числе – бессмертный царь лично прощался с Карачуном, одним из самых верных своих соратников. Много веков минуло с тех пор, как они заключили ряду, подписали договор о вечной дружбе.
Джуды в те времена еще и на свете-то не было. Но он знал, как это произошло. И знал, что оба с этого получили. Карачун, некогда один из самых могучих гримтурсов, явился в Кащеево Царство бессильным духом – он издыхал, был почти мертв. Но Кащей поставил ему капища, принес богатые жертвы, раздул почти угасший огонек древней силы.
И Карачун восстал. Взял власть над снегами сих краев. А в благодарность – стал неусыпным стражем Кащеевых рубежей. Зимами он обходит их дозором и хранит от всякого ворога.
– Ну, прощевай, батюшка, – отвесил он Кащею земной поклон. – Мой путь теперь на полуночные острова, в земли карликов-сихирчей. В конце осени свидимся.
– Прощевай, – кивнул и ему Кащей. – Дорога тебе скатертью.
– Жаль, на Русь мне с тобой не пойти, – вздохнул демон зимы. – Ужо бы я их там!.. Всех бы заморозил!
– Ничего, и без тебя заморозили, – ответил Кащей. – Мороз за тебя поработал, позаботился о нашем благе. Такие сугробы надул, каких сотню лет не бывало. Пока мы спокойно готовились, русы в снегу по уши сидели, света белого не видели. Теперь мы их возьмем голодными и холодными.
– А сам Мороз?
– А он нам больше помешать не в силах. Зима не сегодня завтра закончится – и до следующей он снова станет бессилен. Снова скукожится его царство до острова на Студеном море – и с него он носа не высунет, если растаять не хочет.
– Хорошо, ладно… – зло оскалился Карачун. – Но не рано ли еще в поход-то, батюшка? Зима заканчивается, но еще не закончилась. Снег еще не везде сошел, Студенец пока еще в силе.
– Седмица у него осталась в запасе, – ответил Кащей. – Может, две. Как раз времени нам, чтобы собрать припасы и дойти до порубежных земель. А как только снег сойдет окончательно – мы границу-то и перейдем. Обрушимся, как снег на голову. Хек. Хек. Хек.
– Вот и ладно, – ухмыльнулся Карачун. – Эх, жду не дождусь возвращения! Ты, батюшка, коли к следующей-то зиме не управишься – так я тебе подсоблю!
– Управлюсь, – холодно ответил Кащей. – Либо я управлюсь до следующей зимы, либо возвращаться тебе будет некуда.
Карачун на секунду помрачнел, но тут же отбросил эту мысль. Где уж простым-то смертным людишкам с самим Кащеем справиться? Он же такую силищу собрал, что и в самом деле ледником по всем человечьим землям прокатиться может. Стоптать их, как бык солому.
А значит, к следующей зиме Кащеевым Царством будет уже вся Русь. Или даже еще некие тридевятые царства – Булгарское, Литовское, Полоцкое.
И все это будет вотчина уже Карачуна! То-то прибавится у него сил, то-то могуч станет древний бог зимы! Вернется его былая слава, снова будет ходить среди первых!
– Прощевай, Кащей, – снова сказал он, уходя в небо, оборачиваясь буранным ветром. – Удачи тебе во всем.
– И тебе удачи, снежный леший, – произнес ему вслед Кащей. – Еще свидимся, коли жив будешь.
– Буууудуууу… – прогудело издали.
По отбытии Карачуна начались весенние ликования. Великого зимового в Кащеевом Царстве чтили, восхваляли, свершали ему требы, но любить – не любили. Хоть и преданный он слуга бессмертного царя, а все же дух холода. Вот улетел он за ворота – и сразу, кажется, теплее стало. Чуть-чуть, едва заметно – но теплее.
Особенно людоящеры оживились. Эти вообще морозы плохо переносят – вянут, цепенеют, спят целыми днями. С приходом весны они сразу быстрей, веселей задвигались.
А тут еще и тодоры подоспели, тоже радости в общий котел добавили. Великий Тодор с дружинными доставили вонючую, грязную, полуразложившуюся тушу – но туша эта вызвала у Кащея… ничего она у него не вызвала, конечно. Глянул своими змеиными очами, кивнул сухо и велел положить труп в круг из плошек.
В каждой плескалось масло. Служанка из татаровьев споро прорезала в земле лунки, чуть накренила плошки, чтобы из них все растеклось, и подожгла. Вокруг мертвого Очокочи запылало пламя.
Тем временем два дивия принесли Кащею трехпудовую палицу. Была та удивительно похожа на другую, висевшую на поясе былинного богатыря, старого порубежника по прозвищу Муромец. Окажись он сейчас здесь – так сам бы не понял, какая из двух настоящая.
Немало времени заняло у Кащея выяснить, чем именно был убит Очокочи. Немало времени заняло и узнать, как в точности выглядит оружие Ильи Муромца. Но теперь горные карлы сковали ему полную копию – и Кащей поднял ее одной рукой, еле сжимая пальцами.
Очокочи – последний из племени рикирал дак. Самый последний на свете сатир. И прожил он так долго потому, что без меры был одарен. Звериная сила, пышущая ярость, страшные когти, зубы и лезвие посередь груди, но главное – волшебные свойства. Не волшебные даже, ибо волшебству Очокочи никогда не учился, а чудесные.
Одно – его страшный, не знающий себе равных вопль. Внушающий ужас, трясущий все поджилки. Кащей в числе прочих чувств не ведал и страха, а потому крика Очокочи не боялся, но много ли на свете других таких, бесчувственных?
А второе его чудесное свойство зовется знающими людьми «Второй Раз Не Бей». Ибо если убить Очокочи, но потом ударить снова тем же самым оружием – первый удар обратится вспять.
И убитый оживет.
К сожалению, эта палица – не то же самое оружие. Да и поздно уже обращать смерть вспять – слишком много времени минуло, Очокочи давно гнить начал.
Тем не менее, частично его чудесное свойство сработает даже так. Особенно если еще и Кащей над ним поколдует.
Он дождался, пока огонь как следует разгорится. Подошел ближе. Размахнулся.
И во всю свою мощь шарахнул палицей.
Лежи на месте Очокочи любой другой труп – разбрызгало бы в кисель. Кащей мог булат рвать голыми пальцами. Но для Очокочи это обернулось совсем обратным – и глаза мертвеца резко распахнулись.
– М-ме!.. – издал он слабое блеянье. – М-ме-е!..
Голос звучал сдавленно, надтреснуто. Глаза остались тусклыми. На Кащея Очокочи взирал без узнавания.
– Ты помнишь меня? – спросил царь нежити.
– М-мее?.. Ме-мек…
– Я Кащей, сын Вия, царь этой земли.
– Ум-ме?.. Ме-а?..
– А ты – Очокочи, последний рикирал дак и мой гридень. Я получил тебя от царицы Божми, и ты принадлежишь мне с потрохами.
– М-ме-э?.. Ам-мак!..
– Именно так. И если нарушишь мою волю – тебе не жить.
Очокочи клацнул было зубищами. Но в этот раз Кащей даже не стал преподавать ему урока. Тот восстал из мертвых по воле царя нежити – и царь нежити мог вернуть его и в могилу. Кащей лишь чуть прищелкнул пальцами – и Очокочи склонился, как подрубленный.
Не до конца он ожил все-таки. Мертвец мертвецом, хоть и затлела в нем снова искорка. Теперь его наводящий панику вопль будет слабее.
Да и недолго протянет этот червивый труп.
Впрочем, долго и не надо. Пусть, главное, наведет ужас на русичей, пусть превратит их в стадо трясущееся.
А потом пусть возвращается в могилу.
Шатаясь, волоча одну ногу, Очокочи захромал к себе в хлев. Старший скотник уже наказал прирезать ему трех баранов – сил воскресшей твари понадобится много. Кащей отбросил ненужную более палицу, повернулся к скотнику и спросил:
– Как поживает Горыныч, Тэжэгэч?
– Почивает наш батюшка, – поклонился татаровьин. – В последнюю трапезу шесть быков изволил умять, да двенадцать коров. Вот этак вот брюхо раздуло!
– Хорошо. Пусть два дня еще поспит, а послезавтра аккуратно разбудишь. Дело у меня к нему будет.

Глава 11

В обеденной зале дым стоял коромыслом. Тиборский князь уж не поскупился для своих хоробров, накрыл такой пир, что столы ломились. Воеводы, богатыри и самые славные гридни уплетали за обе щеки, говорили князю здравицы и поднимали в его честь чарки и целые ковши. Сидящий на почетном месте Илья Муромец пил сразу из ендовы, и мед тек по седым усам.
Не в одном только питии было веселие. От угощения столы тоже ломились. Считаные дни остались до Великого поста, так что спешит честной люд, торопится. Наедается дичиной, пока мясоед не окончился.
Постных блюд тоже хватало, впрочем. И соленья тут тебе, и варенья. Каши вкусные, дорогие, разноцветные. Из наилучшего сарацинского пшена и из ядреной крупы, что привезли на Русь грецкие монахи.
Богатыри щедро буляхали в миски сливочное, льняное, конопляное масло. Жевали огромные краюхи белого и аржаного хлеба. Раскатисто смеялись, пересказывали байки и делились славным своим прошлым.
Были тут и братья Волховичи. Эти, правда, тихо сидели в уголке, попивали горячий сбитень и обсуждали, кто куда отправится. Время уже поджимает, пора снова в путь-дорогу. А то неровен час выступит Кащей раньше срока – так и задавит их, как лиса курей.
– Куда вначале полетишь, самобрат меньшой? – спрашивал Яромир Финиста. – На восход, али на закат?
– На полудень, братка, на полудень, – отвечал Финист. – Снова хочу до Водана наведаться, перетолковать с ним. Даст Род, чем и поможет нам.
– Не знаю, не знаю, – с сомнением протянул Яромир. – Морскому Царю до нас, сухобродов, дела нет. Живы мы или мертвы – водяному племени ни жарко от того, ни холодно. Что люди по земле ходить будут, что Кащей посреди развалин сидеть.
– Попробую все же. Чем Род не шутит. Ты сам-то куда лапы направишь?
– Я-то известно куда. Мы с княжичем в Кащеево Царство, на восход, да на полуночь. К бабе-яге – родоначальнице. Авось подскажет, как уж это клятое яйцо расколоть.
– Дело нужное, – согласился Финист. – Блага вам в пути. Скатерку с собой возьмите, что мне Студенец подарил.
– Скатерть-самобранку? – удивился Яромир. – Так он же ее тебе подарил. Ты сам-то как без нее будешь?
– Да мне что, крылатому? Мне в любой корчме рады… да и любушек красных по городам хватает пока, – мечтательно улыбнулся Финист. – Не только накормят, но и в баньке попарят, и спать уложат. А у вас там леса да болота будут. Вам нужнее.
– Что ж, благодарствую, – поклонился Яромир, пряча за пазуху умную скатерть. – Выпьем с Иванушкой и за твое здоровье.
– Значит, тебе, меньшой – дорога на полудень, а тебе, середульний – на полуночь, – пробасил Бречислав. – На том и сладимся. Но вот мне, самобратья, дальний путь невмоготу, грузен стал. Я у печи останусь, в Тиборске. Дальше буду князю нашему светлому советом содействовать. Как уж сумею.
Братья его в том не упрекнули. И так понятно, что старшему их не так уже просто по свету странствовать. Бречислав старше Яромира всего-то на три года, но выглядит – словно на добрую дюжину.
И немудрено. Оборотни ведь почему вообще стареют медленнее людей? Потому что личин две. Обличья два. Покуда оборотень человек – у него человечий облик старится, покуда зверь – звериный. Хочешь жить как можно дольше – как можно чаще меняй личины.
Яромир вот обычно днем человеком ходил, ночью – волком бродил. А Финист – наоборот. Днем соколом летал, ночью – человеком гулял.
Бречислав же оборачивался пореже. Он-то еще много лет назад боярином стал, в Тиборске поселился. Бояре – народ работящий, такая уж доля у них. Не до оборотничества было Бречиславу, да и вид у него в бычьем облике зело приметный становился.
Не в стойле же ночами хорониться.
Вот прежде-то было времечко золотое. Когда князь Берендей жив был, когда летами был моложе нынешнего Глеба, когда был еще только княжичем – очень Бречислав с ним дружил. Были они тогда не разлей вода – как вот нынче Иван с Яромиром. Точно так же по лесам и полям странствовали, разбойников да нечисть гоняли, клады сокрытые искали, к бабе-яге в гости захаживали.
Потом повзрослели оба, взматерели. Помер князь Вячеслав, стал новым князем Берендей. Женился. Сынов одного за другим рожать принялся. А верного товарища к себе приблизил, первым своим боярином сделал. Вместе Тиборск поднимали, славу и достаток ему добывали.
– Цо в углу сидите, скуцаете?! – раздался зычный глас над головами оборотней. – А поцему царки пустые?! Эй, девка, а ну подь сюды, а ну подлей медовухи друзьям моим!
Васька Буслаев был уже порядком пьян и слегка пошатывался. Но еще не настолько, чтобы свалиться под стол. Буйный новгородский богатырь встряхивал кудрями, обнявшись с еще более осоловелым Иваном. Тот громко икал, глядя добрыми, совершенно телячьими глазами.
– Пошли, пошли! – дернул Яромира за руку Буслаев. – Там вон муромский дедан рецугу завел, былину о Владимире-князе говорит! Пошли, слухать будем!
Вокруг Ильи Муромца и в самом деле собралась целая ватага. Опорожняя уже вторую ендову, древний богатырь рассказывал по просьбе молодежи о заветных, давно ушедших временах. Когда еще гремели в граде Киеве княжеские пиры.
– Расцвет то был богатырского времени, – степенно вещал Муромец. – Никогда на Руси не бывало столько богатырей до, да и после уже не случалось. Сама Русь тогда расцветала бурно, ширилась во все стороны. Витязи и хоробры вершили подвиги, гоняли половцев и печенегов, стерегли заставы, охотились на нечисть и дивьих людей.
– А Кащей? – спросил кто-то из самой гущи.
– А Кащей… что Кащей? – пожал плечами седой богатырь. – Он в ту пору далеко был – и бед от него больших не было. Княжон, да царевен он и тогда похищал, конечно, сморчок похотливый, но то редко случалось. Сама Русь просто еще намного меньше была, далека оставалась от его царства. Случалось, доходили отдельные бродяги до тех земель, поражались тамошним обитателям, да и назад, за чаркой меда хвастаться. Иные и навсегда там оставались, кости складывали. Дюк Степанович вот ходил туда, окаянного Шарка-великана одолел. Могучий был волот, матерый. И Михайло по прозвищу Поток тоже ходил, в царство мертвых спускался и змея убил огромного, ползучего. А вот Колыван Иванович пошел – так совсем не вернулся, с концами исчез. Видно, больше откусил, чем проглотить сумел.
– Колывана-богатыря мы встречали! – перебил Иван. – Его Кащей в дивия оборотил!
– Поди ж ты, – удивился Муромец. – Не брешешь ли?
– Не! Вон, Яромир со мной был – подтвердит!
Яромир подтверждать не стал. Ни да, ни нет не сказал, головой мотнул только. Не хотел он про поход на Буян при всех болтать – мало ли, кто тут затесаться мог. И то ладно, что каменное яйцо покуда князю на сохранение передали – под собственной шапкой его держит.
Ивана стали просить рассказать про встречу с дивием, да и вообще о всем, что они повидали. Со всех сторон гомонили, зелено вино в чарку подливали, с медом питным мешали.
Вот зря. Нельзя их смешивать-то. Ивану от такой ядреной смеси сразу захорошело – а он и без того хороший был. Радостно крутя руками, он и принялся было вести рассказ, да получалась невнятица. Каждое слово само по себе вроде и разумно, но составлял их Иван очень уж невпопад.
– А значит было-то оно на таком дубу, что березу возьми – и не сыщешь!.. – увлеченно тараторил княжич, сам себя не слыша. – Знать, волка-то заяц не испугал, сели и съели мы пуд соли, да еще и крынкой молока закусили! А там уж тако-ое началось, что и за тридевять земель не описать!..
– Все-все, Вань, довольно с тебя, будет, – легла на плечо отеческая рука Муромца. – Эй, Ване больше не наливать!.. Ты присядь лучше, передохни, водицы вот ключевой испей, грибком заешь соленым. А быль складную нам другой кто поведает. Вот ты, Василий свет Буслаич – не угодно ль?..
– Не, я сегодня врать не буду, – рыгнул во всю глотку Буслаев.
– А что так? – пробасил воевода Самсон.
– Да нецего уже, – с сожалением ответил новгородец. – По третьему кругу уже все сказы пересказал. Пусть сегодня уж кто другой. Вон хоть Бова. Эй, королевиц, поведай нам цего, цто ли!.. Как там у вас поживают, в заморских королевствах? Как у вас там брюкву сеют, как бабы ходят… расскажи, цто ли!..
– Я не есть королевич, я… – начал было Бова, но Буслаев его перебил:
– Да подожди ты, дай сказать! Вот, знацит, славный витязь Бова, сын доброго короля Гвидона и злой королевы… эм… Милитрисы Кирбитьевны!..
– Ты это сам только что выдумал, – насмешливо хмыкнул Яромир. – Этаких имен и не бывает.
– Иди ты в хлев, Яромирка, – отмахнулся Буслаев. – Дай досказать. Помер, знацит, добрый король Гвидон, а матушка Бовы повторно замуж вышла. За злого короля… Додона. И они как уж стали его вдвоем мучить-обижать, как уж принялись сживать-то со свету!.. Всяким куском хлеба попрекали!
– Моих родителей не так звали… – попытался снова вставить Бова, но Буслаев недовольно сказал:
– Да подожди ты, не перебивай! Цто ты невежа какой?! Вот, знацит, сбежал славный витязь Бова из дому, от мамки с отцимом, да и попал к другому королю, Зензивию Андроновицю, да и влюбился в доцуру его, прекрасную королевну Дружевну. Да так влюбился, цто победил в ее цесть аж двух королей, цто тоже ее замуж взять хотели – Маркобруна и… гм… Лукопера Салтановиця! Вот!
– Вась, ты же обещал, что врать сегодня не будешь, – напомнил Яромир.
– А кто врет?! – возмутился Буслаев. – Кто врет-то, ты мне скажи?! Васька Буслаев отродясь не врал! Я тебе всю правду про Бову-королевиця говорю, я с ним бухал! Храбрый витязь – поцти как я! И конь у него богатырский! И мец-кладенец, волшебный!
– Не есть у меня волшебного меча, – встрял сам Бова. – Мой славный Аскалон есть добрый меч с долгой историей, но он не чарами обладает, но только стален и остр.
– Да ты вообще заткнись, – поморщился Буслаев. – Дай дорассказать. Славный витязь Бова – целовек воцерковленный, православный…
– Я есть католик…
– Заткнись! Даже когда смерть ему угрожала, от веры своей он не отказался, в латинскую веру и бога Ахмета не уверовал! Да еще и освободил королевну Дружевну, победил злые рати короля Маркобруна и побратался с богатырем Полканом, которого послали его убить!
– Я не так рассказывал тебе эту историю, – нахмурился Бова.
– Это ты цо, сказать хоцешь, цто я вру?! – взъерепенился Буслаев. – Да я в жизни ни словецка ни соврал! Узнал, знацит, славный витязь Бова, цто убил его тятьку не кто-нибудь, а отцим его новый, злой король Додон. И поехал ему мстить лютой местию. А королевна Дружевна на это время скрылась под видом цернавки доцуры короля Салтана, сестры жениха ее бывшего, Лукопера. Звали ее… гм… Милитриса.
– Милитриса была уже, – напомнил Яромир. – Так его мать зовут.
– Да?.. Ладно, тогда Минцитриса. Потеряв Дружевну, славный витязь Бова хотел жениться на ней, но тут Дружевна внезапно оказалась жива! Бова вернулся к ней, а на Минцитрисе женился сын его рынделя, Лицарды.
– Имя моего кутильера, сиречь оруженосца – Ричард! – возвысил голос Бова. – Он, как и я, был есть родом из Антона, города в графстве Хэмпшир! А вам, месьё Бэзил, не следует говорить пустозвонства! Слушает меня, я есть рассказать свой подлинный историй, мою куртуазную лэ!
Бова поднял ковш с цветным вином, отставил в сторону палец и завел длинную и не очень складную кощуну в стихах. Говорил он на англо-нормандском языке, коий здесь понимали человека полтора. Одним из них был спутник Бовы, псоглавец Полкан, но тот, в свою очередь, не знал русского, да и вообще почти не говорил на людских языках.
Вторым же был Финист Волхович, немало лет проведший в землях немцев и латинян. Долетал он и до Оловянных островов, что омываются Закатным океаном.
Так что Финист и переводил сказ о Бове для остальных. Не в стихах уже, правда.
Рыцарь Бэв вовсе не был королевичем. Почтенный его родитель, граф Ги, правил всего-навсего городком Антон. Считай, мелким княжеством. А вот матушка Мелиса действительно уродилась королевной, приходясь дочерью Давыду Александровичу, доброму королю шотландскому.
Однако оказалось, что переврал жизнеописание Бэва д’Антона Буслаев не так уж и сильно. Его отец действительно был убит по просьбе его матери, ее бывшим женихом, графом Девонским. А десятилетнего сына, боясь его мести, она вероломно продала сарацинским купцам. Те увезли мальчишку аж в египетскую землю, где перепродали королю Саладину.
После этого Бэв проскочил пять лет и сразу перешел к тому, как стал рыцарем и сразился с королем Брадемундом. Какой страны он был король и откуда вообще появился в истории – Бэв опустил. Мол, сразился с королем, а еще в него влюбилась принцесса. Какая принцесса? Азийя, дочь Саладина. Однако гордый рыцарь не ответил ей взаимностью, да тут его еще и оклеветали, и король Брадемунд бросил его в темницу, где Бова провел семь лет.
За это время Азийю выдали за переметнувшегося к сарацинам знатного крестоносца, сьера Ивори де Монбрана. Однако у нее был чудесный пояс и она, по-прежнему влюбленная в своего Бэва, все замужество сохраняла девственность.
Яромир в этом месте рассказа хрюкнул в рукав, а Буслаев аж заржал на всю залу.
Бэв взглянул на них оскорбленно и поведал, что все это чистая правда. Освободившись из плена, он убил коварного Брадемунда и злого великана Эскопарта, добыл удивительный меч Аскалон, похитил свою возлюбленную Азийю, принявшую крестильное имя Жозиана, а между делом еще и победил псоглавца Полкана, которого действительно послали за его головой.
Уже втроем они вернулись во франкские земли, в город Кёльн, где Азийю-Жозиану похитил и взял замуж местный граф, но та прирезала его во время брачной ночи, а Бэв спас ее от графской кустодии. Собрав по дороге войско и задружившись с братством меченосцев, он вернулся на Оловянные острова и победил вероломного графа Девонского. Матушка же его бросилась с колокольни, не выдержав позора.
Ну а после этого началась уже нынешняя Бэва история. В течение еще семи лет он оставался в родном Антоне, жил спокойно с женой и малыми детьми. А потом снова отправился в странствия – на восход, в Ливонию. Там они с Полканом повстречались с добрым аббатом Теодорихом, узнали от него о тучах, что сгущаются над землями русов, и решили не остаться в стороне.
Последнюю часть сказания Бэв д’Антон говорил уже прозой. Видно, не успел еще переложить на стихи.
Возможно, в своей собственной версии он тоже приврал. Как без этого? Все привирают. Но тем не менее, псоглавец Полкан – вот он, рядом сидит, мозговую кость грызет. Уж насчет него Бова точно сказал правду, хотя бы в главном.
– Ладно, послушали мы тебя, королевиц, и будет! – гаркнул Буслаев. – Цей теперь церед былину говорить?!
– А я и скажу! – запрыгнул на стол молодой гридень. – Вот я, собой хорош, ликом пригож, Сорокой прозываюсь! Коли воля общества будет – расскажу, как я о прошлом годе в лесу заблукал, да с лешим в прятки играл!
Шумели на богатырском пиру знатно, яро. Сидевший поверхом выше князь Глеб слышал рев дюжин глоток, как если б те были прямо тут. Даже пол иногда вздрагивал.
Глеб недовольно морщился. Он бы и сам охотно спустился, послушал воинские бухтины и опорожнил ковш-другой хмельного меду, но был занят неотложным делом. Этот пир – он в каком-то смысле прощальный. Завтра на рассвете знатные гости и лучшие хоробры Тиборска поскачут в другие княжества, разъедутся по всем концам Руси необъятной.
Помощи просить будут. Подмоги и заступы. Весна уже наступает, а лето придет – и Кащей придет. Явится со своей несметной силой, кою одному только Тиборску одолеть безнадежно.
Три месяца осталось, чтобы хоть кого-то себе на выручку залучить. Глеб и так всю зиму письма писал, гонцов рассылал – да с ответами скудно что-то. Мнутся русские князья, помалкивают. И не могут ведь не понимать, что после Тиборска Кащей за них возьмется, да все едино на авось надеются.
До последнего ждать будут – и дождутся, тетёхи такие.
Так что решил Глеб, пока время еще есть, послать богатырей. Сам бы поехал, да не разорваться же ему. Может, хоть к богатырям прислушаются. Васька Буслаев, вон, уж на что пустобрех и пресноплюй, но в Новгороде Великом человек известный, заводила. Коли еще хоть дюжину таких же детин приведет – уже чуть легче будет.
А особенную надежду князь возлагал на Илью Муромца. Живая легенда, служивший самому Владимиру Красное Солнце, обладатель Святогоровой силы – он не тот, от кого отмахнуться возможно.
Уж поневоле хотя бы выслушают.
И Глеб сейчас писал письма. Князьям, видным боярам, воеводам, архиереям, купецкому люду и вообще всем, кто хоть чем-то мог пособить. Трое посадских людишек скрипели перьями, покуда Глеб ходил по светлице, диктовал слова нужные.
– Обращение, – коротко велел он. – Слова вежественные, какие должно. Про связь родственную.
«Великый князь Владимирскый и Суздалской, Всеволод Юревич, Владимира Мономака внук и Ярослава Мудрого потомок. Надеюс здрав ты и бодр молю Бога о тебе и о благе твоем уповаю. Глеп Берендейеч, великый князь Тиборский и зят твой послушный челом тебе бьет клянетца тебе в вечнай преданасти и обращается с просбой махонькой…» – накорябал один писец.
«Великий князь Муромский и Рязанский, Петръ Юрьевич, Владимира Святославича внукъ и Ярослава Мудрого потомокъ. Прослышалъ, что выздоровелъ ты после долгой болезни, и паче того вступилъ в счастливый бракъ, с чем тебя и поздравляю еси. Глебъ Берендеевич великий князь Тиборский, твой добрый другъ и соседъ, радъ будетъ видеть тебя в гостях, кланяется и проситъ пожаловать незамедлительно…» – вывел другой.
«Великий князь Смоленский и Мстиславский, Мстиславъ Романович, Ростислава Мстиславича внукъ и Ярослава Мудрого потомокъ. Доносятъ люди, што все у тебя хорошо и спокойно, закрома полны, а людишки богаты. Тому радъ. Глебъ Берендеич, великий князь Тиборский и вечный твой другъ, шлетъ тебе низкий поклонъ и предлагаетъ присоединицся к веселому походу забаве молодецкой…» – написал третий.
– Так, – потеребил бородку Глеб. – Вежественных слов побольше накрутите. Умаслите. Поклонов не жалеть, почаще их вставляйте. А потом уж к сути переходите. И тоже не резко. Надо мне этих болдырей надутых соблазнить чем ни есть… Сподвигатель им нужен какой-нибудь… эх, где ж взять-то его…
Князь вздохнул. Был он мрачнее тучи. Что он мог написать добрым соседям своим, кроме того, что те и так преотлично знают?
Обещания раздавать придется. Награды сулить за помощь любую, пусть самую ничтожную. Злата-серебра, уступок торговых, а кому и земель, городов.
Кабы не пришлось половину княжества раздать, чтобы другую сохранить.
И крепкой надежи ни на кого нет. Даже на Всеволода, пусть он Глебу и тесть. Старый козел хоть обиду и проглотил, хоть и прислал мирное письмо, но видно – не простил так просто. Все-таки дочь похитили, умыкнули. Еще хуже даже – сама из отчего дома сбежала, по доброй воле.
Для гордости княжеской сие втройне досадно.
Но все же с Глебом Всеволод в родстве. Он, может статься, хоть дочку пожалеет. А на остальных и вовсе не положишься.
Вот если б еще с кем породниться… Дочь за какого князя выдать, либо сестру.
Но нету у Глеба ни детей, ни сестер. Брат один только, да и тот дурак.
И то ладно, что Ванька сам умудрился себе невесту сыскать – да не абы кого, а царицу поляниц. Поляницы – они хоть и бабье войско, но подспорьем обещают стать немалым. Повидал их Глеб уже в деле, впечатлился. Богатырки настоящие, хороши и с луком, и с саблею.
– Дописал? – наклонился к одному из писцов Глеб. – Дай прочту.
Писец торопливо присыпал чернила песочком и протянул пергамен князю. Тот пробежал по строчкам глазами, сердито хмурясь. Буквы были красивы и разборчивы, слова тоже все правильные, любезные.
Но вот грамоту писец знал не безупречно. Глеб, конечно, в книжниках не числился, но и то заметил, сколько чертей тот нагородил.
– Имя мое верно пиши, тетеря, – приказал князь, дернув писца за вихры. – Еры проставь мягкие и твердые. А «Мономах» не через «како» пишется, а через «хер». Исправь.
Когда Глеб дописал все письма, за окнами была уже глухая ночь, а богатыри окончательно перепились. Иные и подраться успели, синцов друг другу наставить. Хорошо еще, с оружием в княжий терем их не допустили, большой крови не случилось.
– Эвона как нажрались-то, – брезгливо молвил Глеб, отпихивая ногой булькающего в луже брата. – Ты, боярин, куда смотрел-то? Почему допустил?
– Э, княже, я один, а их вон сколько, – развел руками почти тверезый Бречислав. – Да ты не переживай, они хоть и пили, да честь не пропили, себя не опозорили.
– Оно и видно. Ванька, ты-то ради каких богов столько медовухи выхлестал? Тебе что, собственной дури не хватает?
– Ты почто княжеского сына ногой трогаешь, смерд гунявый?! – промычал княжич. – Я тебя знать не знаю, но уверен, что ты говно!..
– Ты рот закрой лучше, межеумок, – смерил его недобрым взглядом брат. – Ладно уж, боярин, пусть сегодня отоспятся, отдохнут, а завтра с утра ко мне, за грамотками. Обговорил тут с ними, кто куда поедет?
– А как же! – отозвался из-под стола Васька Буслаев. – Дело известное!.. Я в Новгород двину, всех дружков созову! Эх, погуляем там всем миром, с зернью и прелестницами!..
– Тебя не за этим посылают, – мрачно ответил Глеб.
– Да уймись ты, морда, – пьяно отмахнулся Буслаев. – Погуляем, отдохнем, а потом уж и Кащею вставим… ик!.. трут! И подожжем!..
– Ладно, – смерил его тяжелым взглядом князь.
Эх, бросить бы эту рвань в холодную, подержать там седмицу-другую. Да нельзя, не время. При всей своей буйности, дерзости и скотстве Васька Буслаев – богатырь не из последних. Сейчас такими разбрасываться никак не можно.
– Ладно, – повторил князь. – Ты в Новгород. А где твой немецкий товарищ?
– Я здесь, месьё герцог!.. – отозвался из-под другого стола Бова. – Ты не есть волноваться, Бэв д’Антон не подвести!.. Я есть ехать с месьё Бэзилом до Немогарда, а потом далее – в землю Девы Марии. Милостив будет Бог – братство воинов Христа пошлет тебе войско, Глейф.
– Очень надеюсь, – вздохнул Глеб. – Илья Иваныч, и ты уж тоже не оплошай, пособи. На тебя главная надежда.
– Не сумлевайся, княже, – пробасил Муромец, рассматривая дно ендовы. – Приведу тебе силу богатырскую. Всех хоробров соберу, всех князей, бояр, да детей боярских.
– А явятся ли? – усомнился Глеб.
– Коли Иваныч кликнет? – хмыкнул Бречислав. – Явятся! Будь спокоен, княже!
– Ну тогда я на вас полагаюсь, – кивнул Глеб. – Зайди ко мне поутру, боярин. И смотрите у меня, не мешкайте. Времени у вас – вся весна, раньше лета Кащей не выступит. Но уж до начала червня воротитесь железно.

Глава 12

С утра болела голова. Что было ночью, Иван помнил плохо. Куда его ведут – понимал плохо. Хотелось дрыхнуть и рассолу.
Но Яромир не слушал мычаний княжича. Не слушал их и старший брат. Князь Глеб и воевода Самсон провожали Ивана с Яромиром до городских ворот и дальше. На самом рассвете вышли, пока лишних глаз еще немного.
Уходили по-тихому, незаметно. Не нужно кому попало знать, куда княжич с оборотнем отправляются, что с собой везут. Воевода и без того ворчал, что не след этакую важную вещицу прямо навстречу Кащею везти – лучше в Тиборске оставить, под надежной охраной.
– Какая охрана его от Кащея убережет, воевода? – поморщился Глеб. – Он если распознает, где яйцо – так сразу и грянет с небес. Разгромит всю дружину, как в Ратиче. Заберет яйцо, как кота Баюна у тестя моего забрал. А вскрыть яйцо мы не можем, бесполезно оно нам сейчас.
– Может, на закат тогда его увезти, подальше? – предлагал Самсон. – Отдать Илье Иванычу хоть на сохранение.
– И дальше что – так и возить его туда-сюда? Нам оное яйцо вскрыть надо. Расколупать. Вот скажет великая баба-яга: ага, знаю нужный способ, сейчас зелье сварю ядовитое, яйцо в нем и раскроется. Давайте его сюда. А Иван ей: прости, бабушка, яйцо-то мы с собой и не прихватили. Ничего, сейчас живо обернемся… за месяц туда и обратно. Так предлагаешь?
– Ну коли так выйдет, то досадно будет, конечно, – согласился Самсон. – Но может, дружину тогда Иванушке придадим? Гридней хоть с пяток. Уберегут, коли что.
– От Кащея не уберегут, – угрюмо ответил Глеб. – От рати его не уберегут. А вот внимание зряшное привлечь могут.
– Ну хоть парочку-то, – увещевал Самсон. – Все надежнее.
– Да ничего с ним не случится, у него меч-кладенец! – поморщился князь. – На Буяне уцелел – и там уцелеет. Бог любит детей и дураков.
– Я не ребенок! – обиделся идущий рядом Иван.
– А я и не говорил, что ты ребенок.
– Да ну тебя, – еще сильней обиделся Иван. – Вечно меня все дразнят. Ну ладно, девоньки, пора мне, давайте прощаться.
Девицы залились слезами. Было их аж четыре – купеческая и боярская дочки, молодая холопка и половчанка с картинками на всяких местах. Одна другой краше – и все ревмя ревут. Так уж им было жалко расставаться с любимым Ванечкой.
– Ванька, вот сказано ж тебе было – не болтать языком, – зло процедил Глеб, слушая их причитания. – Не на охоту ж отправляетесь, а на задание тайное! А ты… эх, балахвост ты и пустобрёх.
Иван не слушал ворчаний брата. Лобызался с подружками. Он и сам не ведал, как так вышло, что те прознали, что сегодня он снова покидает город. Но вот – прознали как-то, явились аккурат в нужный час. Теперь они теребили Ивана, гладили, пытались прижаться покрепче, волчицами зыркая друг на друга.
Любили княжича красные девки.
С собой они надавали ему гостинцев. Подарочков, чтоб не забывал их. Рося пряник в карман сунула, Марушка ножичком одарила блестящим, Танюшка перстенек на палец надела, а Наталка ленту на лоб повязала. Чтоб волосы на ветру не развевались, в глаза не лезли.
Отогнать Ванькиных зазноб удалось уже только за посадом. Обзывая друг друга тетешками и толстухами, они разлетелись по домам. А братья Берендеичи, да Самсон с Яромиром пошли к лесу, что за околицей.
Там, на самой опушке, зимусь разместилось скромное капище. Пришлый волхв Даждьбога с дозволения князя поставил в нем жертвенник, возвел идола-чура. Был тот усат, бородат и увенчан высоченной шапкой с кругляшком в середке.
Рядом возился старик в белой рубахе. Точил огромный каменный нож, время от времени пластая им колбасу. Поодаль стоял привязанный к дереву бурый бык.
– Всегнев Радонежич, может, тебе тут настоящую церкву поставить? – предложил Глеб, подходя ближе. – Архиерей совсем взбесится, конечно, но уж сговорю его как-нибудь.
– Это под крышей, что ли? – пробурчал волхв, смазывая колбасный ломтик маслом и кладя на кусок каравая. – На кой бес? Боги не любят, когда от них крышами загораживаются. Здесь место священное, доброе – здесь и буду служить. Под открытым небом.
– Ну смотри, раз тебе тут хорошо.
– Хорошо мне тут, хорошо. Ну вон там, правда, еще б лучше было, – махнул рукой Всегнев. – Вон там прежде капище Сварога было, где стена изгибается. Старое, намоленное, с дубами вековыми. А теперь вот на его месте зачем-то очередной ваш храм.
– Помню я то капище, – проворчал Самсон. – Самое последнее у нас тут оно было. Я еще в детских ходил, когда его упразднили.
– Вот и зря упразднили-то, – попенял ему Всегнев. – Чем мешало-то?
– Да ну, позорное было капище, – недовольно ответил воевода. – Идолы грязные и вонючие, зимой от пердежа волхвов здания вокруг покрывались изморозью. А этот храм – одна из зодческих доминант Тиборска.
– Доминанта у вас тоже позорная, – фыркнул старый облакопрогонник. – Попы жирные и вороватые, круглый год от их блудоумства уши тиборчан покрываются плесенью. А капище Сварога было большое и красивое.
– Слышь, Филин, а ты чего тут с колбасой делаешь? – подошел ближе Яромир.
– Ничего! – поспешно прикрыл рукой кувшинчик Всегнев.
– Это у тебя живая вода там? – осклабился Яромир. – Что, проверяешь все-таки?
– Токмо смеху ради, – проворчал волхв, откусывая кусок. – Единой потехи для.
Молодильной колбасы он наготовил порядочно. Накопилась живая вода за зиму-то. Ручной филин чуть не каждую седмицу летал к заветному источнику, приносил ее хозяину. Тот даже ведрышко махонькое ему приспособил.
Но хоть и залил старый волхв ее в колбасу – та просто колбасой и осталась. Самой обычной бараньей кишкой, начиненной рубленым мясом. Вкусной, пахучей, но всего лишь колбасой.
– Да, только на кошек действует… – подытожил в конце концов Всегнев. – Обидно.
– Может, тадыть еще куда эту водицу натолкать? – пробасил Самсон, тоже откусив кусок. – С квасом там смешать, али поросенку жареному в глотку влить?
– Да не работает оно так! – огрызнулся волхв. – Я ж не дурак, наверное, пробовал уже! Это просто, видать, дело в том, что кот Баюн – он и сам по себе диво волшебное. Вот ему живая вода и сама по себе пользительна оказалась, без сопровождения. А колбаса там вообще ни при чем была.
– Ладно, не работает так и не работает, – пожал плечами Яромир. – Угостишь?
– Нарезай себе, бритоус. А я пока жертву богам приготовлю. Гадать буду! – важно поднял палец волхв.
Бык явно подозревал, что его ждет, и успел с этим смириться. Был он комол и немолод – князь, понятно, выделил на такое дело не лучшую скотину. Наточив нож, Всегнев Радонежич подступил к животному, сыпанул на темя муки с солью и быстрым, заученным взмахом полоснул по шее.
Воевода Самсон аж присвистнул – настолько умело волхв это сделал. Словно каждый день по быку забивал, да еще каменным ножом. Огромный зверь умер почти мгновенно и сразу завалился набок, изливая кровь на траву.
Впрочем, волхв сразу же подставил под нее посудину. Потом слегка надрезал кожу в нескольких местах, вытер нож о собственную рубаху и принялся гадать.
– Сейчас узнаем, что нам судьба-то сулит, – пробубнил он, подбрасывая три дощечки. – Всем нам. Узнаем сейчас, узнаем…
Одна сторона у каждой дощечки была черной, другая – белой. И сейчас все три упали черными сторонами вверх.
– Ну… случайность, – поспешно сказал Всегнев, тут же подбрасывая их снова.
Дощечки снова упали черными сторонами вверх. Снова все три.
– Темна вода во облацех… – пробормотал волхв. – Не сулит это хорошего…
– Может, еще разок попробуешь? – предложил Глеб. – Говорят же, что третий раз – самый верный.
– Нет уж, княже, незачем попусту богов допытывать, – отказался Всегнев. – Не любят они слишком назойливых. Если в третий раз спросить – могут еще и от себя мзды добавить. Так что прости, княже – больше помочь не могу.
Глеб невнятно что-то проворчал, окидывая капище недовольным взглядом. Его взяло сомнение, так ли уж стоило ради сего ругаться с архиереем.
– Слышь, Филин, а бык-то тебе зачем был? – вполголоса спросил Яромир, подойдя ближе.
– Дурак, что ли? – так же тихо ответил Всегнев, косясь на князя. – Не знаешь, зачем говядина человеку? Бог духовное тело жертвы призреет, а жрец плоть бренную пожрет, так спокон веку было. Я вам и с собой дам, поснедаете.
– За то благодарствую, но нам без нужды, у нас скатерть-самобранка есть.
– Иди ты, – завистливо прищурился волхв. – Тоже на Буяне добыл?
– Не, это человека доброго подарочек. Ты нам лучше еще водицы живой дай, коли не жалко.
– Да дам, дам, куда ж я денусь… – проворчал Всегнев. – Всю отдам, сколько осталось, вам в дороге-то куда ж без нее… Всю забирай, хитник…
– Наш тебе за то поклон низкий… о, поздорову, бабусь! Мы тебя уж заждались!
К капищу подходила изба на куриных ногах. На крылечке сидела крохотная старушонка в собачьей яге. Рядом пристроился толстый черный кот.
– Аюшки, касатики мои!.. – махнула рукой Овдотья Кузьминишна. – Успела, не опоздала?.. Ох, я аж перепугалась – думала, не дождетесь, без меня уйдете!
– Да куда ж мы без тебя уйдем, бабка? – хмыкнул Яромир. – Мы ж дороги-то не знаем.
– И то верно, – успокоилась баба-яга. – Ну, котики мои, не серчайте, что дожидать пришлось. Я, старая, расстаралась зато для милых дружков. Вот вам, голуби, клубочек зачарованный, с волосом сестрицы моей старшей вплетенным. Покатится он прямиком к ней, самой верной дорожкой – а вы следом ступайте. Так и сыщете ее.
– Ишь, какая волшба! – поразился Иван. – Бабушка Овдотья, а это так любого человека можно сыскать?!
– А то, – подмигнула ему старушка. – Ты, к слову, Ванюш, дай-ка мне и своих волосьев на всякий случай. Мало, вдруг да потеряетесь, подмогу вам отправлять придется?
Волосами княжич поделился. Чего жалеть? Вон их сколько, полная голова. Вырвал целую прядь, на добрую память.
– Вот и правильно, вот и молодец, – прибрала прядку баба-яга. – Вот тебе за это, Ванюша, отвар особенный, из адамовой головы сваренный. Он от нечистой силы убережет. А еще воткните-ка в пояски вот эти булавочки – они железные, на свече заветной закаленные. Пока они с вами, Кащей вас сыскать не сможет. А то в его-то царстве вы как на ладони будете – а колдовать мертвый царь не разучился покуда…
– Вот за это особенная благодарность, – поклонился Яромир. – Золотая ты бабуся.
– И-и-и, скажешь тоже! – отмахнулась зардевшаяся старушка. – До речи, я вам тут еще и покушать в дорожку-то собрала. Возьмите уж, не побрезгуйте.
– Бабусь, да у нас же скатерть-самобранка есть, – напомнил Яромир.
– И-и-и, милай!.. – всплеснула руками Овдотья Кузьминишна. – Да кто ж его знает, что она вам там настряпает? Тряпка – она тряпка и есть, у нее все небось неправильное, наколдованное. Магия сплошная. А тут домашнее, своими руками готовила. Из природных плодов.
– Ну ладно, бабусь, благодарствуем, – согласился Яромир. – Что там у тебя за харчи?
– Да вот же, вот, – захлопотала баба-яга, снимая скатерку с чугунка. – Щей вам похлебать, да пирог с грибами.
Иван с интересом заглянул внутрь и невольно скривился. Пирог-то был с виду хорош, но вот щи – явно не первой свежести.
– Я-то уж выбрасывать хотела, – радостно сказала бабка. – Третью седмицу стоят, дух уже тяжелый пошел. А вы-то молодые, небось стрескаете.
– Тут не дух тяжелый, тут плесень уже, – заметил Яромир.
– А ну-ка, не перечь бабушке, – строго сказала Овдотья Кузьминишна. – Ешьте молча.
Было проще взять харчи, чем спорить. Баба-яга сразу успокоилась и мелко перекрестила Ивана с Яромиром. Старая ворожея не служила ни старым богам, ни новым, но и враждовать ни с кем из них не враждовала. Применяла все, в чем пользу замечала.
– Может, заодно и подвезти мне вас немного? – предложила она, забираясь на крыльцо. – Избушка у меня не молодая уже, конечно, но до Кащеева-то Царства доковыляет как-нибудь…
– Не, бабусь, благодарствую, мы своим ходом, – отказался Яромир.
– Кстати, а кони-то у вас где? – вдруг спохватился Глеб. – Вы пешком идете, что ли? Вы с глузду-то не съехали часом? Ванька, где твой конь?
– Да не пешком, не пешком, – ухмыльнулся Яромир. – Я коней еще ночесь в лесок отвел, княже, дожидают они нас там. Чтобы поменьше внимания к нам сегодня, сам понимаешь.
– А, тогда ладно. Правильно надумал, хитро. А вот почему ты босой опять, дружка?! Ты куда мой подарок девал?!
– Бабусь, а как так вообще вышло, что у тебя с сестрами избушки самоходные? – поспешно переменил тему Яромир. – Вы где их такие раздобыли?
– Да оно известно как, яхонтовый, – ответила Овдотья Кузьминишна. – Подати-то в нашем царстве-государстве собираются с дыма. Сиречь – с жилья. Это еще с Олега-князя пошло – державу объезжать, да полюдьем дань собирать. Ну а моя избушка – она хоть и с дымом, да только не жилье, а средство передвижения. Телега под крышей.
– Это ты так сборщикам подати говоришь? – хмыкнул оборотень. – И что, верят?
– А и не знаю, верят или не верят, а только податей я, убогая, в жизни не платила, – подмигнула баба-яга.
– Правда? – нахмурился Глеб. – Вообще ни разу?
– Здорово, правда? – ухмыльнулась старуха. – Только ты уж, Глебушка, смотри, не трепись об этом. Я ж тебе по секрету сказала, как родному.
Князь нахмурился еще сильней, но смолчал. Какие уж там подати с дремучей старухи.
– Ладно, самобрат меньшой, – стиснул он плечо Ивана. – Ступай. И уж не оплошай там – весь Тиборск на тебя полагается. А я за тебя дни и ночи бога молить буду.
– Да я!.. Да у меня!.. – аж прослезился княжич. – Глебка, я…
– Ну-ну, нечего тут рассусоливать! – посуровел князь. – Ступай, сказано! Борзо, пребуйно!..
И отвесив напоследок отеческий подзатыльник, Глеб проводил брата в путь-дорогу.

Глава 13

Тихо было в лесу. Огромный волк неслышно бежал по лесной тропке, и на спине у него привычно восседал младой княжич. Иван снял шапку, подставив ветру златые кудри. Снег еще сошел не везде, но воздух уже дышал весной, уже был только свеж, а отнюдь не морозен.
– Эх, хорошо-то как!.. – простодушно воскликнул Иван. – Вот доедем до верховной бабы-яги, расколем яйцо злосчастное – да и снова заживем счастливо! Ты, Яромир, чем займешься, когда Кащей сгинет?
– А вот когда сгинет – тогда и думать буду, – сказал оборотень. – Но уж найду чем.
– А я вот сызнова в странствия пущусь! – поделился Иван. – Как Илья Иваныч – весь белый свет объеду! Только не на восход двину, а на закат, в земли немецкие и грецкие. Город тот повидаю фряжский, на воде стоящий… как его… Вонеция?..
– Венеция, – поправил Яромир. – Дело хорошее, конечно. Я в закатных землях бывал, там есть на что поглядеть. На санях поедешь, аль верхом?
– А это уж как выйдет. Может, вообще пешком двину! – заявил Иван. – Что мне, добру молодцу? Вон и сапожки у меня теперь новые… а чертовы лапти я выкинул. Наконец-то избавился.
– Сапоги новые купил? – скосил глаза Яромир. – А я и не заметил. И что, хороши?
– Куда как хороши!.. – расплылся в улыбке Иван. – Червленые, с носами позолоченными! Вон какие – подлинно княжеские! Не то что лапти эти поганые. Пускай их смерды носят.
Яромир бежал уже третьи сутки. В первый день они с Иваном миновали город Ярый и пересекли реку Сухону. На второй – достигли Кладеня, самого полуночного из городов русских. А сегодня оставили позади последнюю из тиборских весей и вступили в земли чудинов.
Но до старшей бабы-яги еще очень далеко. Волшебный клубочек все катился и катился, петляя меж елок и сосен. Возле бесчисленных в этих краях речек останавливался и подпрыгивал, пока его не перевозили на другую сторону. Иногда находил брод и перебирался по камням.
Слишком далеко не укатывался. Когда Иван с Яромиром вставали на привал или ночлег – замирал и терпеливо ждал. Вообще, походил ведьмин клубок на игривого жизнерадостного щенка, что так и скачет вокруг хозяина.
Ночи были еще холодные. Да и забирались путники все полуночнее. С заходом солнца Яромир обращался человеком, с Ивановой помощью разводил костер и сидел до утра, прислушиваясь к ночным шорохам.
Места стали уже недобрые, неспокойные. Еще не Кащеево Царство, но совсем рядом.
– Завтра в царстве Кащея будем, – сказал Яромир, пока Иван расстилал скатерть-самобранку. – С утра через Двину переберемся, а там уже… сам понимаешь. Так что брюхо плотней набивай.
– Угу, – кивнул Иван, жадно потирая руки.
Оборотень мог бы этого и не говорить. Что-что, а пожрать княжич был точно не дурак. Уписывал за обе щеки все, что перед ним ставили. И подаренной Финистом скатерти-самобранке он радовался как бы не сильнее, чем мечу-кладенцу.
От харчей бабы-яги ничего не осталось в первый же день. Щи, понятно, Иван и Яромир есть не стали – выплеснули, едва за небозем отъехали. А вот пирог разделили, вкусный оказался.
Но что там было того пирога, на двоих-то здоровых мужиков?
Самобранка подала им сегодня свежайшую краснорыбицу с сарацинским пшеном и тертым хреном. И огромный толстый блин, покрытый растаявшим сыром и диковинной великанской клюквой. И куски жареной курицы, обвалянной в муке, да с хрустящей золотистой репкой.
Хмельного вот только не подавала она почему-то. И купить негде – лес кругом да болота. От селений Глеб строго-настрого наказал держаться подальше. Так что Иван только и вздыхал каждый раз:
– Эх, а вот сейчас бы медовухи испить, али зелена вина!..
Ну зато еды хватало. Хотя и дивной порой, причудливой. Если курица и блин сразу пришлись Ивану по душе, то краснорыбицу он долго нюхал, пробовал на язык. Та почему-то была нарезана меленькими кусочками и лежала на таких же мелких шматках сарацинского пшена.
И еще к ней шла какая-то неведомая подлива. Черная, как сердце ростовщика, и соленая, как морские воды. Иван лизнул ее на пробу, скривился и вылил.
– Жижа какая-то бесовская! – посетовал он. – И откуда самобранка берет этакие кушанья?
– Да поди знай, – пожал плечами Яромир. – Финисту ее Мороз-Студенец подарил, а где тот взял – одному ему и ведомо.
Попивая луковый квас, Иван разглядывал каменное яйцо. Крутил его в руках, пощелкивал пальцем, подносил к уху.
Иногда княжичу казалось, что Кащеева смерть тихо шепчет. Бормочет слова какие-то. То ли сделать что-то уговаривает, то ли просто обзывает матерно. Перед сном Иван часто его слушал, пытался хоть что-нибудь разобрать.
– Зря ты это, – сказал ему Яромир. – Убери от греха. Мало ли что там еще Кащей мог наколдовать.
– Да ладно, не будет ничего, – отмахнулся Иван. – Ты лучше сам послушай. У тебя ухи-то волчьи.
Яромир неохотно поднес яйцо к уху, но услышал только сопение Ивана. Под каменной скорлупой было тихо.
– Нет там ничего, – сказал волколак. – Спрячь лучше поглубже и не доставай без нужды.
Спали этой ночью чутко, бдительно. Иван, перепивший квасу и взвару, то и дело вскакивал до ветру. Яромир каждый раз приоткрывал один глаз, косился на орошающего елку княжича.
Мало ли что. Тут еще не Кащея власть, но уже и не русских. Тут чудь живет, дивный народ. Старые люди. Они и волхвовать покамест умеют, и христианского бога не приняли до сих пор.
Даже странно, что еще не у Кащея под рукой.
Впрочем, осталось их тоже немного, настоящих-то. По чащобам и берлогам хоронятся, от нового мира спасаются. Придет время – и тоже уйдут либо смирятся.
Грустно было Яромиру от таких мыслей.
Проснулся он ни свет ни заря. Растолкал храпящего с раззявленным ртом Ивана, поснедал остатками вчерашних даров самобранки, подобрал клубочек и хотел уже переметнуться в волка.
Да не успел. Из-за деревьев показалась бегущая фигура. Статная и рослая, но легкая, красивая. Неслась она на своих двоих, но точно на крыльях летела. По снегу скользили деревянные рты – один короткий, другой длинный.
Иван аж засмотрелся. Сам он на ртах ходить не умел, а вот братец Игорь любил, покуда жив был. Как наступала зима, так сразу надевал эти деревяшки, брал палки в руки – и в лес, кататься. Нравилось ему.
Но, понятно, сейчас сюда бежал не Игорь. Раскрасневшись, запыхавшись, сюда мчалась девица-богатырка. Прекрасный ее лик был искажен от гнева, а изо рта рвалось:
– А ну, стой, тать ночной!!! Сто-о-ой!!!
– Е-ма-а!.. – протянул изумленно Яромир. – Синеглазка!
Да, то была царица поляниц. Невесть каким образом разыскав наконец своего суженого, она подбежала к нему, сорвала рты с ног – и принялась ими же Ивана дубасить!
– Ты что же это, поганец, обесчестил невинную девушку, спер зеркальце волшебное, и в кусты?! – верещала она. – На тебе, на, на, на, получай!..
При первой встрече Иван справился с Синеглазкой за девять ударов. Но тогда-то он не знал, что она баба! Дрался, как с мужиком – и отлупил, как мужика.
А бить женщину витязю позорно.
Так что Иван не сопротивлялся и только втягивал голову в плечи. Тоскливо ойкал при особо удачных тумаках.
К счастью, Синеглазка всю ночь шла на ртах и ужасно утомилась. Выдохлась она быстро. Отбросила деревяшки, схватила Ивана за грудки и рявкнула:
– И больше чтоб удирать не смел! Неча от невесты своей бегать, дурак!
– И то, – хмыкнул Яромир, с удовольствием на это взирая. – Ты что же в бега-то подался, Иван? Тебе сейчас к алтарю идти, свадьбу с красой-девицей играть.
– Да не собираюсь я на ней жениться! – проныл Иван.
– Возьми свои слова обратно! – затрясла его Синеглазка. – Возьми свои слова обратно!
– Злая ты какая-то, – задумчиво произнес Яромир. – Вы, поляницы, все такие злые?
– Уж подобрей вас, мужское племя! – сверкнула глазами царица.
– Ну не скажи, не скажи, – возразил оборотень. – Вот если мужчина вдруг в баню зайдет, когда там женщины парятся – так они же недобро его встретят. Орать будут. Кипятком плеснуть даже могут. А если женщина зайдет, когда там мужчины? Ей все там очень рады будут. Поздороваются вежественно, в гости пригласят. Считаю, верное доказательство: мужчины добрее женщин.
Синеглазка вскинулась, шумно задышала, стала подыскивать нужные слова – да не успела. Из-за деревьев донесся шорох – и Яромир поднял руку.
– Тихо всем, – негромко сказал он.
Поляница и сама сразу смолкла, напряглась. В руке ее объявилась сабля. Иван выдвинул из ножен Самосек.
Яромир потянул носом. В человечьем облике нюх его и близко не равнялся с волчьим, но обычных людей все же оставлял позади. И сейчас он учуял прогорклый жир, недавно пролитую кровь и гнилостное дыхание. Да такое сильное, что хоть ноздри затыкай.
– Самоядь, – промолвил оборотень.
Иван вздрогнул. Про этих жутких тварей он слыхал. А вот Синеглазка только нахмурилась недоуменно. Поляницы кочуют гораздо полуденнее, дивьи народы им неведомы.
И когда на поляну выступили шесть нескладных фигур, она едва удержалась от крика.
Много всяких созданий служит Кащею. Отребье разбойное, сила нечистая, чудища лесные и болотные. Но самоядины – самые нелепые уроды изо всех.
Вроде и похожи на людей. Руки, ноги, головы. Кожа очень бледная, правда, да телеса рыхлые, как у моржей. Блестят аж от жира – самоядь им себя смазывает вместо одежи. А для красоты еще и кровью раскрашиваются, узорами красными.
Но это ладно. А вот головы их… совсем не людские лица. Ни ртов, ни носов – ровно блин ноздреватый, плохо пропеченный. Пара глаз с него таращится – без век, без ресниц, точно пара круглях слюдяных.
И темя. Все темя самоядина – сплошной рот. Без зубов, без языка – этакий зев о четырех лепестках. Распахивается и снова смыкается, причмокивает, воздух втягивает.
Никто никогда не видел, чтоб самоядь в этот теменной рот еду клала. Оттого и назвали их так. Сами-то они себя, ясно, иначе как-то прозывают – да опять же неведомо как. Не говорят они по-человечески, мычат только.
– Страсть-то какая, Яромир!.. – ахнул Иван. – Мужики, вы как вообще живете такими калечными?!
Самоядины не ответили. Молча двинулись к людям, вздымая свое оружие – огромные костяные крюки, кривые рыбацкие остроги. Были те тоже покрыты запекшейся кровью, и сразу понималось – не говяжьи туши ими кромсали.
– По-хорошему-то разойтись не выйдет, да? – задумчиво протянул Яромир, кувыркаясь через голову.
Поднялся он полным волколаком – и Синеглазка невольно вскрикнула. Не будь здесь самоядинов, не лети уже в ее шею страшный крюк – пожалуй, напала бы на Яромира.
А так она едва успела отскочить, да отвести удар сабелькой. С воплем тут же ударила в ответ – и рассекла самоядину плечо. Из раны выступила кровь, показалось мясо – бледное, словно рыбье.
– Откуда ж вы такие взялись?! – возопил с другой стороны Иван, рубясь сразу с двоими.
Яромиру приходилось и того тяжелей – на него насели трое. Видно было, что эти самоядины – отнюдь не великие богатыри… но и не случайные прохожие. Вои бывалые, опытные. Крюками они орудовали ловко, а силушка в их рыхлых телесах таилась недюжинная.
Впрочем, где им было совладать с оборотнем. Яромир вьюжил лохматым вихрем, каждый раз увертывался, пригибался, полосовал когтями. Вот он оскалился, взревел – и распорол самоядину брюхо. Кишки оттуда повалили тоже совсем не людские.
Тем временем кладенец разрубил один из костяных крюков и тут же вошел владельцу в грудь. Легко пронзил насквозь, хоть и с закругленным кончиком. Княжич резко его выдернул, развернулся – и едва не отсек голову Синеглазке. Поляница расправилась со своим самоядином и как раз ринулась на помощь Ивану.
– Осторожней!.. – крикнули они одновременно. – Глаза повылазили?!
– Хорошая пара будет, – буркнул себе под нос Яромир, сбивая самоядина с ног и разрывая выю.
Тот не сдох. Только забулькал как-то странно, зачвакал теменным зевом. И лишь когда волколак оторвал ему голову совсем, нелюдь затих.
Еще через малое время все стало кончено. Шесть самоядинов лежали мертвы, а Иван с Синеглазкой вытирали клинки о снег. Яромир снова кувыркнулся через голову и поднялся человеком.
Поляница уставилась на него с опаскою, настороженно. Подняла саблю, прищурилась. Кажется, примеривалась – не пырнуть ли и его следующим?
– Ты ковырялку-то убери лучше, – криво усмехнулся оборотень. – Серебра там нет, а красное железо меня не убьет.
– Зато отрубить что-нибудь – отрубит, – сказала Синеглазка, глядя на руку Яромира. С той капала кровь – один из самоядинов таки зацепил крюком.
– Пустое – заживет, – ответил Яромир. – На мне быстро заживает.
– Как на собаке! – радостно заулыбался Иван.
– Ага, точно, – кивнул Яромир, внимательно глядя на княжича. – Как на собаке. Или на волке.
– Ты… ты оборотень, – моргнула Синеглазка. – Ты ведь оборотень.
– Экая догадливая баба, – хмыкнул Яромир. – И повезет же кому-то за себя такую взять.
Уговорив наконец поляницу убрать саблю, ей рассказали всю историю. Чего уж теперь скрывать-то?
Что Кащею она не служит – то уже ясно.
– Ты нас как нашла-то? – спросил кстати Яромир.
– Мне бабушка Овдотья клубочек заветный дала, – показала оный Синеглазка.
– Ну бабка… – цокнул языком оборотень. – И нашим, и вашим… А булавку заветную тоже дала?
– Да, велела носить, – указала на пояс Синеглазка. – А… у вас они чего ржавые такие?
Иван с Яромиром глянули на свои булавки. Те и впрямь заржавели уже почти до середины. А ведь всего-то три дни назад новенькие были, блестящие!
– Кащей нас разыскивает, – мрачно сказал Яромир. – Высматривает колдовством своим. Еще немного, и пересилит, сдохнут булавки бабкины…
Ни закапывать, ни сжигать мертвых нелюдей не стали. Птицы расклюют, звери обглодают. Места тут глухие, до ближайшего жилья поприщ десять.
– Скверное это дело, – задумчиво произнес Яромир. – Самояди тут отродясь не видывали. Видать, Кащей уже рассылает воев-то потихоньку.
– Да ну, кому тут их видать-то было? – пожал плечами Иван. – Глухомань же. Может, они тут сто лет уж живут… жили… а мы не знали просто. А если кто сюда забредал, да их встречал, того они… того…
– Всякое может быть, конечно… Но что-то сомнительно. И уж точно не сто лет – лет пять назад я сюда заглядывал по делам, не было никого.
– А какие у тебя тут дела-то были? – удивился Иван. – Мухоморы собирал, что ли?
– А то не твоего ума дело, – наставительно сказал оборотень. – Да и довольно нам уж тут лясы точить. Поспешать надо. Если передовые дружины Кащея уже тут – он скоро и с большой силой явится.
Кувыркнувшись через голову, он обернулся волком. Синеглазка вздрогнула – в этом облике она Яромира еще не видала. И то – волком-то он становился не обычным, а огромным, с коня ростом.
Иван привычно запрыгнул ему на спину и растерянно глянул на поляницу. У той не было коня. Были рты – но угонится ли она на них за оборотнем?
Хотя нагнала ведь. С самого Тиборска за ними бежала, три дня и три ночи. Спать толком не спала, есть толком не ела.
Вот уж верно задор-баба.
– Может, домой вернешься? – для порядку предложил Иван.
– Еще чего, – фыркнула Синеглазка. – Чтоб ты второй раз от меня сбежал? Или, хуже того, сгинул где-нибудь мне назло? Нет уж, не выйдет.
– Да ты за нами не поспеешь… – промямлил Иван.
– Поспею! – застегнула на ногах рты Синеглазка. – Еще и позади вас оставлю!
Яромир только оскалился насмешливо. Не видала эта девка галопирующего волколака. Ну да ничего, пусть потягается какое-то время. Устанет – Яромир ее тоже на спину возьмет, не переломится.
– И кстати-то!.. – ударила Ивана по лодыжке Синеглазка. – Это ты ведь мое зеркальце скрал, хитник?! Верни немедля!
Иван неохотно вернул.

Глава 14

В селе Ершово проживали одни смерды. Лежало оно полуденнее Ратича, на изгибе великой реки. По другую сторону покрытых еще льдом вод виднелись Кащеевы земли, но по эту всегда было спокойно. Землепашцы мирно ковырялись с сохой, а рыбари ставили сети, надежно оберегаемые дружиной князя Игоря. За что исправно платили подати, а в тяжкие годины – несли и воинскую повинность.
По здешним понятиям село было большим. Сто с лихвой изб, свой кузнец, корчма даже. Церковь была, и со звонницей. Попик собственный имелся.
И жило-то село неплохо. До Тиборска стольного далече, да и Ратич не слишком близко. Редко кто беспокоил. О прошлом годе единожды всего князь Игорь и наезжал – когда невесту свою возил свадебным поездом, Василису свет Патрикеевну.
Да и как наезжал? Мимо просто возки проходили – с песнями, плясками, со звоном бубенцов. Все село высыпало смотреть, старики каравай поднесли в виде двух лебедей.
Кто ж тогда знал, что месяца не пройдет – сгинут и княгиня младая, и муж ее любящий, да и сам город Ратич. Всю осень и зиму ершовцы в страхе сидели, на тот берег глядеть не уставали. Все ждали, что и к ним Змей Горыныч прилетит. Иные предлагали избы бросить, на закат подаваться, к великому князю Глебу поближе.
Но прошла осень, минула и зима. Тихо все оставалось по ту сторону реки. И страх тоже ослаб потихоньку. Когда ничего плохого долго не случается, то кажется, что и не случится никогда.
Может, Кащей от старости помер? Не на самом же деле он бессмертный.
И сегодня – Авсень, первый день весны. И первый день нового года. Начинается 6715 год от Рождения Адама. Или 1207 – от Рождения Христа.
Праздновали приход весны шумно, радостно. Все село гуляло. Уже не чаяли ведь и дождаться – такая в этот раз выпала лютая зима. Холодная, студеная. За порог иной раз не выйти было. Несколько человек померли, просто упав в пургу и замерзнув раньше, чем нашли.
А уж скота сколько околело – страшно и представить.
Но все позади, все за плечами осталось. Просинец и лютень ушли восвояси – березень начался.
Кончилась зима!
И все плохое словно бы с ней кончилось. Лютень-то, впрочем, уже и не лютый был совсем – мягкий даже. Но все-таки холодный. А теперь вот первый день весны – и уже проталины, уже почки на деревьях кое-где. Удивительно рано, необычно.
Все радовались. Только дед Харчок не радовался. Зажившийся на свете старик вечно ковылял из дома в дом, совал во все нос и сулил беды-злосчастья. Сегодня вот опять проснулся ни свет ни заря, спустил ноги с печи и принялся костерить сноху. И кулёма она, мол, и руки не из того места растут, и вообще зря сын его жену взял из Еловых Горочек, там бабы издревле никчемные.
Молодуха, давно к этому привычная, даже не повернула головы. Спокойно достала из горнила чугунок, что протомился там всю ночь, да брякнула на стол.
– Пожалте завтракать, батюшка, – вежественно молвила она. – Кашка нам, да Авсеню.
Едва она сняла крышку, как каша вылезла из горшка, хлынула по краям. Взопрела очень уж, поднялась сильно.
– Плохая примета, – коршуном уставился на это Харчок. – Беду сулит.
– Брехня, – вошел в дом его сын. – Бабкины сказки. Не будет ничего. Ты, тятя, на двор-то выйди – солнце светит, птицы щебечут!
В двери уже стучались. Явились ряженые: один в венке из колосьев, другой – в соломенном. Один богато одет, другой – в рубище.
– Здравствуй, Весна! – радушно произнесла сноха Харчка. – Добро пожаловать, Авсень!
Кроме каши ряженых угостили авсенем – праздничным кушаньем из отварного языка и мозгов. Молодая хозяйка уж расстаралась, не пожалела чеснока и печеных яблок.
Весь день ряженые обходили село, ели кашу и пироги, запивали медовухой. Хозяйки пекли жаворонков из сладкого теста. Дети бегали с ними по дворам, подбрасывали и кричали:
– Жаворонки, жаворонки, прилетите – с собой весну принесите!
И весна-то уже начиналась. В одночасье смерды повеселели, плечи распрямили. Девки словно расцвели, принялись в парней глазками сверкать. И даже дед Харчок в конце концов двинулся на обход своих берез – надрубать кору, ставить желобки.
Покуда почки не распустились, сок в березах сладкий – как раз время его собирать. Потом в бочку – и пусть там бродит. Славная к осени поспеет березовица – крепкая, душистая.
Мало кто ее сейчас варит – в иных краях, говорят, и вовсе разучились. Молодежь-то нынче подлинно русские напитки уж и не пьет. Все бы им этот квас подавай новодельный. Напридумывали всякой дряни, никакого почтения к традициям.
И вообще все неправильно. Все не так, как во времена юности Харчка. Тогда-то было… ух!.. все было лучше. Вон там даже капище еще было. Волхв иногда по бережку бродил, в воду уши совал зачем-то. Харчок тогда малой совсем был, толком не помнил ничего, но это вот засело в памяти.
Вечером Харчок все так же мрачно сидел у большого костра. Все плясали и пили медовуху, молодцы бегали за девками – а он был насуплен и сердит. Думал о том, какие худые времена настали.
Зато наутро он, кряхтя и сопя, проснулся самым первым. Опять спустил с печи босые ноги, пожевал вчерашней каши окостеневшими деснами и пошел в сени.
В поле надо, землицу проверять. Может, довольно уже прогрелась.
Вряд ли, конечно. Березень только вчера начался – кто же в этакое время в поле выходит? Но чем черт не шутит.
В этом году весна ведь очень рано пришла. Уже тепло совсем, привольно, хотя по всем канонам зиме еще три седмицы быть положено. А пахать надо. И всегда лучше начать пораньше, чем попозже.
Без пахоты крестьянину не жить – будь он хоть из людей, хоть из смердов, хоть из рядовичей, хоть из холопов. Старый Харчок всю жизнь был изорником, всю жизнь землю ковырял – за сохой и помрет, видно. Жену тоже себе взял работящую, из сирот монастырских.
Приволокши на ниву тяпку, старик с кряхтеньем вскопал небольшую делянку. Жуя сосновую смолку, он стянул порты и уселся прямо голой задницей. Теперь ждать. Если гузно не замерзнет, покуда смолка не побелела – значит, хорошо землица прогрелась. Можно пахать и сеять.
Тихо утром в селе. Умаялись за вчера-то. Весь день праздновали – а что праздновали, сами толком не знают. Нет, не те времена настали, не те.
Сплюнув в ладонь смолку, Харчок внимательно ее осмотрел. Не побелела еще. Но и гузно еще не замерзло, терпит. Надо подождать.
Донесся знакомый звон ботала. Харчок его из тысячи бы узнал – сам на ярмарке выбирал, сам своей Буренке на шею вешал.
Пастух стадо собрал, на пастбище гонит. Тоже рано еще слишком. Снег толком не сошел, какое тут пастбище? Но тоже, видно, соблазнился ранней весной, решил хоть ноги коровушкам размять. И то – всю зиму в стойлах стояли, а то и прямо в избах, с людьми рядом. В сильный-то мороз скотину в коровнике не оставишь, околеет. К себе забирать приходится – хоть и запах, хоть и грязь, да зато надежно.
Опять же и самим теплее.
– Поздорову, Юрок! – махнул пастуху старый изорник.
Тот тоже махнул, но молча. Говорить Юрок не умел, глухим уродился. Мычал только, как его коровы.
Дожевать смолку Харчок все-таки не успел – гузно совсем закоченело. Рано пахать, рано сеять. Еще седмицу ждать, а то и две.
После этого ему сразу стало скучно. Опять на печи сидеть, да по селу шататься. Смотреть, кто чем занят, да у кого что в мисках есть вкусного. За стол деда Харчка всюду приглашали, ибо знали, что если не пригласить, то он потом на весь свет разнесет, какие люди невежественные бывают.
Но скучно ведь. Томно. Лучше бы впрячь лошаденку, да пойти с сохой, как каждую весну. Вот это дело, это всему миру польза. Хлебушек люди ели испокон веку и будут есть до второго пришествия.
А вечером грянула гроза. Первая в этом году. Все небо заволокло черными тучами, и селяне бросились по домам.
Не дело это – в грозу не под крышей стоять. Непочтительно. Дед Харчок лично затворял окна и опрокидывал вверх дном сосуды. Известное же, когда Перун швыряет молоньи, бесы куда попало драпают. Дай им потачку – в любой дырке спрячутся.
Сын и сноха над стариком за то насмехались. Но не препятствовали. Окна и сами помогали запирать – хоть и бабкины сказки, а все страшно.
– Вот оно, пришло, – тихо молвил Харчок. – Кащей с восхода идет.
– Гроза это, батюшка, – жалостливо глянула сноха. – Просто дождик с молоньями. Не будет от него вреда – только польза.
– Кащей это, – упрямо твердил свое старик. – Идет. Скоро будет.
– Да не будет ничего, тятя, – лениво ответствовал сын. – А коли и придет – ну господи, что с того? Мы не Ратич, наша хата с краю, нас Кащею жечь не с руки.
– А ну как все ж придет с набегом-то? – забеспокоилась сноха.
– А и придет – беды-то? Дело житейское. Уйдем в лес, схоронимся до поры, вернемся потом. Я, вон, малой был когда – татарва уж делала набег. Сундуки вытряхнули, пару девок в полон увели, да мельнику зубы пересчитали – всех и убытков. Как пришли – так и уйдут.
– А коли не уйдут? – прищурился Харчок.
– Значит, будет у нас тут Кащеево Царство, – пожал плечами сын Харчка. – А какая разница? Так князю оброк платим – а так Кащею будем платить. Какая разница? Для крестьянина, тять, один черт – кто там в каменных палатах заседает. При Кащее, может, еще и порядка больше станет.
– Дурак ты, – только и сказал старый Харчок.
Гроза длилась весь вечер и половину ночи. А когда проглянула меж туч луна, то была она цвета свежей крови. И молнии стали бить прямо в кладбище.
Не самое оно было большое, кладбище села Ершово. Но все, кто на нем лежал, сейчас дернулись в гробах. Деревянные кресты покосились, земля вспучилась, и появились из недр родители и пращуры нынешних крестьян.
Себя прежних они не помнили. Человечности не знали. Из могил явились упыри – кровожадные ходячие трупы. Подняла их злая воля, темная сила. И не слышали они сейчас ничего, кроме жестокого беззвучного приказа.
Окоченевшие, полусгнившие, они шагали не быстро, зато неотвратимо. Запертые двери упыри прогрызали страшными зубищами, и первым делом бросались к зыбкам, ища самую лакомую свою пищу – младенцев.
После уже приходил черед и родителей.
А на рассвете упыри вернулись в могилы. С первым криком петуха.
Но к тому времени в селе все было мертво и тихо…

Боярин Бречислав отставил в сторону коренец с квасом. Утер седые усы и протянул руку к блинам. Стопа их громоздилась перед оборотнем немалая – блестели маслом, завлекательно пахли. Смазав верхний икрой, боярин уже поднес его ко рту, но заметил краем глаза шевеление.
В самом темном углу горницы словно бы кто-то стоял. Но когда Бречислав посмотрел прямо туда – стало пусто.
Он съел блин – и снова заметил движение. Да еще и лучина погасла. Как будто задул кто.
– Есть кто? – окликнул боярин, переставая жевать. – С добром али с худом?
Ответа не было. Но теперь Бречислав ясно увидел некую фигуру. Очертание во тьме. Непомерно высокое и худое.
– Блины будешь? – спокойно спросил Бречислав.
Ответа не было. Но едва боярин моргнул – и вот, фигура уже не в углу стоит, а за столом сидит.
И блин ко рту тянет.
– Ты, болезный, Жердяю не родня ли? – участливо окинул эту скелетину взглядом Бречислав. – Как звать-величать?
Неизвестный молча вложил блин в рот. Что там рот – пасть. Непомерно широкую, с кучей зубов-игл. Устремив на оборотня взгляд глаз-плошек, он просипел-прошепелявил:
– Последнее предупреждение, сын Волха. Царь Кащей в остатний раз велит тебе одуматься. Можешь не помогать – просто не мешай. Палки в колеса не ставь. Тогда вас не тронут.
– А коли не послушаюсь? – пристально взглянул Бречислав.
– Сам знаешь.
– Да уж знаю. Давно знаю.
С минуту они молча смотрели друг на друга. Потом страхолюд пожал плечами и молвил:
– Как угодно. Я сообщение передал, дальше решай сам.
Когда Бречислав в очередной раз моргнул, ночной гость исчез. Только что был – и вот уже нету.
С ним исчезла и стопка блинов.
– Вот ведь сила нечистая, – аж сплюнул Бречислав. – Не кормят их там, что ли?

Глава 15

Солнышко жарило, словно уже лето пришло. А ведь еще вчера было холодно.
Да что там вчера – час назад еще было холодно!
Граница Кащеева Царства издревле проходит по реке Двине. И вот сейчас переправились через нее – и потеплело чуть не сразу же. То ли это тучи так внезапно разбежались, то ли Студенец Кащея в этом году вовсе не тревожил.
Ивану от того стало радостно. Истосковался по солнышку, по весне. Пока досюда добирались, он ухитрился простыть и ежеминутно сморкался в ширинку, да все не мог нос освободить. На ночлег вставая, ложился на один бок, дожидал, покуда от ноздри отойдет, и торопился заснуть, покуда снова не заложило.
Теперь же расстегнул кафтан, снял рукавицы, и даже шапку набекрень сдвинул.
Синеглазка тоже распахнула корзно и сняла рты. Здесь снега не водилось уже совсем, а идти на ртах по мокрой грязи не каждый сумеет.
– Ты где на них так ловко ходить-то научилась? – спросил Яромир, перекидываясь в человека.
– Ты в степи зимой-то бывал, зверь-человек? – приподняла брови поляница. – У нас там снега наваливает ого сколько. С малолетства учимся.
– Ну это вы молодцы, конечно… то есть молодицы. Не все же верхом скакать.
Синеглазка глянула на него с прищуром. Ивана она видела насквозь, да и был-то парнище прост, как мельничный жернов. Но вот Яромир словно в каждое слово вворачивал насмешку. Непонятно, в самом ли деле хвалит или дразнится.
А вокруг постепенно сгущался туман. Покрытая льдом река осталась за спиной, местность делалась все топче, болотистей. К полудню шли уже почти на ощупь – так все заволокло белесой мутью.
Яромир шагал первым, водя носом и не отрывая взгляда от волшебного клубка. В середине двигался Иван, готовый чуть что выхватить меч. А замыкала шествие Синеглазка, несущая на плече рты и палки. Она быстро устала их тащить, но не жаловалась.
– Скучно идем как-то, – задумчиво молвил Яромир. – Вань, ты бы хоть песню спел.
– Тра-ла-ла, ла-ла-ла!.. – с готовностью загорланил княжич.
– Все, Вань, заткнись. Не надо песен.
Клубочек продолжал катиться. Весело и беззаботно, огибая лужи и ручьи. Катился и подпрыгивал, катился и подпрыгивал… а потом ухнул в прикрытый тиной бочаг.
И сразу пошел ко дну.
– Ты глянь – а я думал, он плавать должон… – удивленно молвил Иван.
– Это, видать, его бабкины кудеса на дно утянули, – ответил Яромир. – Тяжелешеньки должны быть…
Клубочек попытались достать. Долго ворошили дно одной из палок Синеглазки. Потом, когда та сломалась – другой. Мути подняли много, но клубок так и не нашли.
– Все, похоже, – наконец сказал Яромир. – Дальше так пойдем.
– Ты мне палку сломал, – держа в руках обломки, зачем-то сказала поляница. – Я как теперь на ртах ходить буду?
– Да тут целый лес палок, – удивился Иван. – Давай я тебе любую сломаю, какая глянется.
Слова с делом у княжича не расходились. Он тут же ринулся к ближайшему деревцу… и тоже ухнул в бочажок.
Глубоко не провалился, но застрял крепко. Рванулся раз, рванулся другой – только сильнее затягивало.
– Э-э-э… – растерянно произнес он. – Теперь… теперь вы сходите за палками… и вытащите меня…
Яромир только вздохнул. Иван в очередной раз создал ему задачу на пустом месте.
Но не бросать же его.
– Яйцо не вырони, – напомнил оборотень, осторожно подходя ближе.
Палок ломать не стали. Обошлись ртами Синеглазки. Воткнули в землю короткий, протянули Ивану длинный – и вместе вытянули.
Дальше шли уже без клубочка, просто на полуночь. Овдотья Кузьминишна говорила, что живет ее старшая сестра в землях навьев, у реки Мезени. Она, Мезень-то, конечно, река большая, но делать теперь нечего, придется искать так.
С Ивана капала вода, в сапогах хлюпала грязь. Поляница и даже оборотень держались от него в нескольких шагах – и княжичу было обидно.
Он же не нарочно провалился! Он же из лучших побуждений!
– Сапожки мои ненаглядные… – бормотал себе под нос Иван. – Испачкал я вас в болоте окаянном…
– Ничего, отмоешь, – хмыкнул Яромир. – А то разувайся, ходи как я.
– Да холодно же босым! – возмутился Иван. – Дивлюсь я тебе, как ты так умудряешься!
– Привычку надо иметь, – пожал плечами Яромир.
Он и в самом деле привык сызмальства. Это братке Бречиславу хорошо – у него обувь в копыта обращается, вместе с одежкой. Он постарше, поопытнее – умеет вместе с сапогами перекидываться. А Яромир так и не выучился – ну да ему и так неплохо.
А болото тянулось и тянулось. День к концу подошел, вечер настал, за ним и ночь наступила. Было в этом тумане жутковато и при свете солнечном, а во мраке вообще страшно стало. Вдали что-то выло. Со дна темных вод поднимался беззвучный зов трехсотлетних сомов.
Ночевали вполглаза и вполуха. На страже стоял в основном Яромир – ему спать почти и не требовалось.
Синеглазка же сразу подлезла Ивану под бочок и принялась рассказывать, какая замечательная у них будет свадьба, да как лепо они заживут опосля. Иван вяло отговаривался, что нужно вначале Кащея победить, не время сейчас.
Наутро однако он нашел и свои достоинства в женатой жизни. Поляница, даром что богатырка, бабой оказалась работящей. Проснулась прежде всех, выстирала Ивану одежду и даже вычистила сапоги. Отыскать в болоте бочаг с чистой водой оказалось непросто, но Синеглазка трудностей не убоялась.
Скатерть-самобранка накормила всех толокняной кашей и блинами с вязигою. Ивану до смерти хотелось еще и чего мясного, но он уж убедился – у самобранки свое разумение, ей не прикажешь и не упросишь. Что считает нужным, то и подает.
И где берет все эти кушанья – неизвестно. Может, с чужих чьих столов ворует, мало ли.
Болото сменилось сушью, перешло в густой ельник. Под тяжелыми колючими лапами снег еще лежал, кое-где – так целыми сугробами. Яромир снова обернулся волком и повез на себе уже двух людей.
Синеглазка сидела сперва нерешительно, боязливо. Вцеплялась в серую шерсть так, что пальцы белели. Но после приноровилась, распрямила спину и даже обняла Ивана руками.
– А ведь говорили мне, что ты в стан наш на волке прискакал… – тихо сказала поляница. – Да я до конца-то не поверила, думала – примерещилось что-то девкам…
До Мезени добрались только на третий день. Показалась она вдали – извилистая, со скалистыми берегами. Без волшебного клубка добираться пришлось долго, искать путь по солнцу и звездам. Спросить было не у кого – места пошли совсем дикие, безлюдные. Только ухало что-то иногда в ветвях, да волчий вой доносился.
– Эвона куда старшая-то яга забралась… – кряхтел Иван, пока шли через реку вброд, перекатами. – И понадобилось же ей в этакой-то глухомани хорониться…
С этой стороны опять потянулось болото, только холодное, промозглое. Иные бочаги еще были затянуты льдом. Яромир, снова вставший на две ноги, заглядывал чуть не в каждый – искал, у кого спросить дорогу.
Не человека, понятно. Какого-нибудь местного духа. Болотника, омутника, вировника или багника. Они везде есть – надо только уметь их высматривать.
– Эй, хозяева дорогие, отзовитесь, помогите!.. – негромко окликал Яромир. – Не в службу, а в дружбу, отплачу чем могу!
До его чутких ушей донесся рев. Точно коровий – но что делать корове на болоте? Выпь это, водяной бык. Голос громкий, слыхать издали.
Только и не выпь это, конечно. Они еще с зимовки не вернулись – да и не гнездится выпь так полуночно. Холодно здесь слишком для нее.
Так что Яромир короткими прыжками понесся к источнику звука, резко сунул руки в трясину… и выдернул жуткое чудище. Толстое, как бочка, колышущееся студнем, все в грязи и улитках, да еще и без глаз.
– Пусти, пусти, чё пристал, чё пристал?! – заревело создание, отбиваясь от волколака. – Не трожь меня, не трожь!..
Голос был трубный, басистый, но явно женский. Болотная баба. Духи-хозяева тоже разных полов бывают, хотя лешие да водяные чаще все-таки мужики.
Но не всегда. Яромир выдернул болотницу из трясины совсем – и та аж зашлась в крике. Слабо грело весеннее солнышко, но все-таки грело. Для болотных духов это смерти подобно.
– Чё надо, чё надо?! – выла болотница, даже не пытаясь слушать.
Иван с Синеглазкой первые секунды пялились в изумлении. Для них выглядело все так, будто Яромир сунулся в водяное оконце, вытащил пустые руки, а потом принялся ими трясти. Болотницу они не видели и не слышали.
Но потом та проступила и для них. Синеглазка ахнула, Иван схватился за меч. Воздух прорезало криками, они отчетливо разглядели страшилу, пойманную Яромиром.
– Это что за зверюга такая?! – возопил княжич.
– Баба болотная, – отдуваясь, ответил оборотень. – Хозяйка этих мест.
– Пусти, пусти, пусти!.. – ревела болотница.
– Помогите вытащить, – ровным голосом попросил Яромир. – Один не справлюсь.
Иван и Синеглазка неохотно взяли болотницу за жирные ручищи. Втроем кое-как, но выволокли эту тушу на сухое место.
Оно, впрочем, тут же перестало быть сухим.
– Чё надо, чё надо?! – тоскливо повторила болотная хозяйка. – Зачем тревожите, зачем?!
– Да мы тебя выпустим сейчас, – успокоил ее Яромир. – Ты нам только скажи дорогу к бабе-яге.
– К бабе-яге?! Зачем?! Зачем вам?!
– А то не твоего ума дело. Ты скажи – и ныряй в свою прорубь.
Болотница долго верещала, брызгалась грязью и пыталась высвободиться. Даже немного поколдовала – обернула землю под ногами Ивана трясиной, и тот лишь каким-то чудом успел отпрыгнуть.
Но в конце концов она сдалась. Тяжело дыша, раздирая безглазое лицо, болотница провыла:
– На полуночь!.. на закат!.. Пятьдесят поприщ!.. или шестьдесят!.. По мокроте!.. потом по сухоте!.. Большие деревья будут!.. за большими деревьями!.. Больше не знаю!.. не знаю ничего!..
– Ну и то хлеб, – кивнул Яромир. – Проваливай подобру-поздорову.
Болотница с бульканьем ухнула обратно и долго еще ревела со дна выпью, грозилась и плакалась. Добрый час прошел, верст на пять ушли путники, а ее жалобные вопли все доносились то из одного бочага, то из другого.
– Вообще, с духом-хозяином в его вотчине свориться – последнее дело, – сказал Яромир. – До ночи нам с этого болота лучше уйти, а то утопит. Днем-то у нее силы не очень много, здешние болотники солнца боятся. А вот ночью…
Весело с таких новостей никому не стало. Синеглазка ускорила шаг, Иван тоже. У княжича еще и брюхо подводило, но расстелить самобранку было негде. Кругом топь да грязь, и в сапогах опять хлюпает.
Болото уже заканчивалось, когда Иван заприметил в небе птицу. Кулика, кажется. Княжич, соскучившийся по мясному, тут же вынес из-за спины лук, наложил стрелу, спустил тетиву… да мимо! Стрела прошла в добром вершке от крыла и улетела вдаль.
– Что же ты наврал, волчара?! – возмутился Иван. – Даром я твоей колюкой стрелы окуривал, коли мимо летят!
– Целиться тоже все-таки нужно, – спокойно ответил Яромир. – Колюка – травка не всесильная, она стрелу только точнее направляет, а не рукой невидимой в яблочко несет.
– И-иэх!.. – только махнул рукой Иван.
Перепуганный кулик улетел уже далеко, так что княжич побежал искать стрелу. Не так их много у него, что травой колюкой окурены. Беречь надо, других таких стрел взять уже негде.
Яромир с Синеглазкой зашагали следом. Хотя и не слишком прытко – покуда они Ивана догнали, тот уже успел стрелу найти… и теперь тщетно пытался ее отнять.
Потерю держала в пасти лягушка.
– Отдай стрелу!.. – тянул ее на себя Иван. – Ну ты, жаба!.. Отдай стрелу, кому говорят!
Лягушка упиралась лапками. Была она на диво крупна, но все же не великанских объемов. Удивительно, почему Иван вообще так долго с ней возился.
– Ишь, здоровенная какая!.. – пыхтел княжич. – А давайте ее через соломинку надуем?
– Я не жаба, витязи, я заколдованная девица! – резко выплюнула стрелу лягушка.
– Да это-то я сразу понял – чать не совсем дурак… Яромир, у тебя соломинка есть?
Соломинка у Яромира была – он задумчиво жевал ее на ходу. Но, конечно, Ивану ее не отдал. Вместо этого оборотень присел перед лягушкой, внимательно посмотрел на нее и спросил:
– А ты кто ж такова будешь-то, девица заколдованная?
– Василисой прозывают, – произнесла лягушка гордо, но и с явной тревогой. – Помнишь меня, Иванушка?
– Да вроде нет, – пожал плечами княжич.
– Ну как же!.. – аж лапками всплеснула лягушка. – Ты же на свадьбе у нас гулял!
– Да не, все равно не помню. Ты на этом болоте свадьбу играла или еще где? Я тут не бывал, прости.
– Ванька, не дури, – пихнул его в бок Яромир. – Ты не понял еще? Это Василиса Патрикеевна, брата твоего вдовая супруга.
– Э-э-э… э-э-э… э-э-э?! – выпучил глаза княжич. – Ты… ты того… ты правда?! Ты Васька Мудреная?!
– Василиса Премудрая, – гневно сверкнула очами лягушка. – Так люди прозвали. Да, это я. Давно вас тут дожидаю.
– А ты почему в таком виде-то?!
– Кащей, проклятый, – вздохнула Василиса. – Превзошла я его в хитростях-мудростях, да еще женой его стать отказалась. Вот он и обратил меня в лягушку, да в болото закинул.
Сидя на кочке, Василиса вкратце поведала о своих приключениях. Как очаровался ее неземной красотой и похитил из мужнего дома Кащей Бессмертный. Как убил он после того ее храброго супруга, что пытался спасти любимую. Как Василиса все свои премудрости в ход пустила, чтобы страшной участи избегнуть, чтоб наложницей колдуна не стать. Как разгневался в конце концов Кащей, да и удостоил ее вот этой жалкой участи.
Иван и Синеглазка слушали с раскрытыми ртами. Поляница едва не прослезилась – так ей стало жалко бедную княгиню. А вот Яромир усмешливо щурился. Он-то частично слышал этот сказ от Финиста и сразу заметил, что хоть общую-то суть Василиса излагает и правдиво, но в подробностях довольно-таки врет.
Но говорить об этом оборотень не стал. Даже поцокал языком сочувственно и молвил:
– Эхма, незадача-то какая. И что теперь делать будешь? Как тебя обратно в девку-то оборотить?
– Есть одно старое проверенное средство – должен меня поцеловать добрый молодец, – ответила Василиса.
– Ну, Иван, чего застыл? – хлопнул его по плечу Яромир. – Ты у нас в этом ремесле ходок, тебе его и исполнять!
– Ф-фу, ну ладно уж, нос зажму, глаза закрою – стерплю как-нибудь… – скривился княжич, потянувшись к Василисе.
– Думать забудь! – дала ему леща Синеглазка. – Ишь чего удумал – жаб всяких целовать! И это при живой-то…
– Кстати, а ты мне кто вообще?.. – задумался Иван.
– Я тебе… я тебе… я тебе щас так врежу!.. Вы на него поглядите, а!.. От невесты своей отрекается, скотина!
Не слушая разоряющуюся поляницу, княжич почесал в затылке и сказал:
– Чего-то мне и самому неохота как-то, по правде говоря. Мы в детстве с ребятней жаб лизали для потехи – потом почему-то ходили, как вареные…
– А это просто у некоторых жаб слизь… ну, наподобие зелена вина, только еще сильнее сшибает, – охотно объяснил Яромир. – Грибочки некоторые тоже так действуют.
– А-а-а… – протянул Иван. – То-то мне потом страшилища всякие мерещились – черти пузатые да бородатые… Хотя, может, то воевода Самсон был?
– А рога были? – спросил оборотень.
– Рогов не было.
– Значит, не он.
– Э-э-э… Так у воеводы же рогов тоже нема, – заморгал Иван.
– Как же нема? Ты ж сам ему их наставил.
– Да нет, у меня-то как раз не срослось… хотя мысль я понял. Злой ты, волчара, ехидный.
Василиса с отвращением следила за перебранкой этих двоих. Про поцелуй добра молодца она сказала в сердцах, конечно. В шутку. Захотелось, чтобы этот дуролом, пытавшийся надуть ее через соломинку, лягушку облобызал.
И может быть, Иван в конце концов это и сделал бы. Добрый он всегда был, в лепешку ради других готовый расшибиться. Но тут как раз закатилось солнце, скрылся за небоземом последний его краешек – и княгиня-лягушка принялась… расти.
В несколько секунд вымахала до человечьих размеров, распрямилась и тяжело задышала. Скользкая лягушачья шкурка сменилась обычной теплой кожей, по спине заструились золотистые волосы. Тут же сами собою и заплелись в две височные косы, улеглись вкруг главы венцом.
Была она полностью нага, но ничуть того не смущалась. Не потрудившись прикрыться даже руками, Василиса переступила с ноги на ногу и дерзко улыбнулась Ивану. Тот улыбнулся в ответ.
И тут же схлопотал еще один подзатыльник от Синеглазки. У той аж глаза позеленели от ревности.
Впрочем, недолго Василиса пробыла в костюме Евы. Постояв так ровно столько, чтобы все успели рассмотреть и удостовериться, насколько она прекрасна, княгиня повела дланями. Дернула правой – и воздвигся на ней ярко-зеленый сарафан. Дернула левой – и вырос на голове однорогий кокошник, а в ушах закачались височные кольца.
– Что, витязи, довольно ли я хороша? – лукаво осведомилась Василиса.
– Колдуешь, девка? – спокойно спросил Яромир. – Бабушка Овдотья научила?
– Нет, это уже бабушка Буря, – с усмешечкой ответила княгиня. – Что, Серый Волк, завидно?
– Чему завидовать? Я и вместе с одеждой обернусь, дело нехитрое. А ты до этого не дошла еще?
На это Василиса ничего не ответила. Прикинувшись, что не услышала, она поведала о том, как достала ее из болота Буря Перуновна, старшая баба-яга. Частично и расколдовала – теперь Василиса в лягушачьей шкурке только от рассвета до заката ходит, а чуть солнце спрячется – снова девица красы невиданной.
– Удобно, – оценил Иван. – Тебя целовать-то все еще нужно?.. ай, да хватит!..
– Буря-яга меня до вас и послала, – сказала Василиса, не глядя на лупящую Ивана Синеглазку. – Ведомо ей уже, что вы до нее идете – звери лесные и птицы небесные упредили. Ведомо и что клубочек заветный вы похерили, остолопы.
– Да он сам в лужу ухнул, – обиженно ответил Иван. – Я ни при чем.
– Да, в этот раз он ни при чем, – подтвердил Яромир. – Долго ждешь-то нас тут, девка?
– Чертову тьму времени, – недобро ответила Василиса. – Еще ночесь сюда добралась, думала тогда же вас и встретить, да не вышло. Целый день на кочке провела, вас высматривая, да от цапель хоронясь. А вы все плелись и плелись где-то за небоземом, зверушки неспешные.
– А если б мы мимо прошли? – осведомилась Синеглазка, придирчиво разглядывая Василису с ног до головы.
– Стрела-то деверя моего не случайно именно ко мне прилетела, – разъяснила княгиня-колдунья. – Уж дала бы о себе знать, не волнуйся. Ты сама-то какого роду-племени, богатырша? Этих двоих я знаю – одного встречала, другого понаслышке. А вот твоя суть мне невдомек.
– Царица Синеглазка я, Ивана-княжича невеста, – гордо подбоченилась поляница.
– Даже царица?.. – подивилась Василиса. – А какого же это государства?
– Вся вольная степь – государство мое. А народ мой – поляницы. Слыхала, может?
– Как не слыхать… – рассеянно ответила Василиса.
Интерес к Синеглазке она потеряла почти сразу. Поняла, что человек та здесь в общем-то случайный.
– Идемте, – бросила она. – До наставницы моей отсюда уже недалече, к рассвету небось дойдем. И на небо поглядывайте – сюда иногда уже коршуны залетают.
Шагала она молча, уверенно ступая по топкой земле. Без волшебного клубка, в потемках, посреди болота, под затянутым хмарью небом – ан точно по ниточке шагала.
Иван с Синеглазкой порядком притомились, но ночевать в болоте не хотелось, так что они следовали за Василисой. Иван – доверчиво, как телок. Синеглазка – подозрительно щурясь, то и дело хватаясь за саблю. Не верилось ей в добрые намерения этой ведьмы, лягушки-оборотня.
А о чем думал Яромир – знал только Яромир.
– Далеко ли еще? – спросил Иван, в очередной раз ухнув ногой в топь.
– Недалеко, – коротко бросила Василиса. – Просто дорога… хотя они тут все такие.
– А ты ведь ведаешь, для чего мы к бабе-яге идем? – вкрадчиво осведомился Яромир.
– Ведаю.
– И что несем с собой – ведаешь?
– Ведаю. Вслух не стану говорить, но это кое-что каменное и круглое.
– Ничего себе ты премудрая. А может, ты тогда ведаешь и как это каменное и круглое отворить?
– Вот этого не ведаю, – вздохнула Василиса. – Но наставница моя, должно, ведает. Она обо всем на свете ведает.
– Обо всем?..
– Почти обо всем. Вот как вы двое Алатырь-камень из земли вывернули – она тоже ведает.
– Что, даже об этом?! – ужаснулся Иван.
– А ты как думал. Это же не камень в колодези. О том, что Алатырь уже не в гнезде, сейчас все мудрые ведают. Но вот о чем она не ведает – так это за каким бесом вам такое понадобилось. Вы зачем это сделали, дуроломы?
Иван обиженно засопел. Но Яромир смотрел на него с насмешкою, а Синеглазке тоже стало любопытно. Так что он неохотно, но рассказал, как обвел его вокруг хвоста говорящий кот.
Василиса, о том услышав, изумленно покачала головой. Оглядев Ивана сверху донизу, она медленно промолвила:
– Ну хоть одно хорошо. Кащею до этого в жизни не додуматься.
– Ну да, он уж верно умом не силен, – согласился Иван.
– Нет, дурак, – поморщилась Василиса. – Кащей-то как раз наоборот – умный, как сто книгочеев. Только вот мыслит он всегда… грамотно. Как арихметицкую задачку решает. Он, конечно, учитывает, что другие люди не всегда поступают толково, да и на скудость ума им скидку делает… только ты, Ванюша, непредсказуем на диво.
Иван расплылся в гордой улыбке. Губы аж к ушам уехали – так княжичу стало лестно.
– Она тебя не хвалила, – хмыкнул заметивший это Яромир.
– Ну и что? Все равно приятно.
Рассказал Иван Василисе и о том, что было допрежь приключений их на Буяне. Как долгим путем туда ехали, как у поляниц гостили, как по Днепру спускались, как с Ильей Муромцем повстречались.
И о том, что еще допрежь того было – рассказал. Как свадебным поездом во Владимир ездили, как задачки князя Всеволода исполняли, как яблоки молодильные сыскали, водяного обхитрили и кота Баюна поймали. Как Врыколака убивали. Как бабу-ягу в печке сожгли… не до конца, что жалко.
И о том, как вообще-то познакомились. Как спас княжич Иван Яромира из капкана, принады серебряной.
За разговорами незаметно вышли к краю болота. Вдали темнел лесок – чахлый, полуночный. Василиса сразу прибавила ходу – на рассвете ей снова надевать лягушачью шкурку, а до утра уже недалече.
Впрочем, идти тоже уже недалече. Лесок только пересечь и осталось, а там рукой подать.
Из-за облаков выступила луна. В ее свете серебрился туман, скрывал деревца чуть не до пояса. То тут, то там из пелены выступали кривые коряги, старые мертвые стволы.
Хватало и живых, впрочем – молодых и гибких. Иные даже почки проклюнуть успели. Ветви шелестели безо всякого ветра, из ниоткуда доносился смех, женские голоса.
А потом откуда ни возьмись появился ясень. Старый, с раскидистыми корнями, с огромным дуплом. И вырасти-то ему здесь было невозможно – не растут ясени в этих краях. Тут осинник с вкраплением березняка, а ясеней отродясь не видывали.
Но вот – появился один откуда-то. И на ветвях его сидело… поначалу казалось, что это такая огромная причудливая ветка. Но потом оно шевельнулось, в самой середке прорезались пылающие глаза, и Яромир недовольно крякнул.
Вот только новой встречи с Пущевиком ему и не хватало.
– Поздорову, волчара, – раздался скрипучий голос. – Зря ты болотницу-то обидел.
– Нажаловалась-таки, – вздохнул Яромир. – Эх, боялся я этого.
– А раз боялся – так не надо было трогать, – сказал Пущевик. – Думал, не сыщу тебя? Ты в моих владениях, Волхов сын!
– На самой границе, – напомнил Яромир. – Тут твоя власть уже почти закончилась.
– Почти – да еще не закончилась.
Иван, об этом услышав, как бы невзначай сделал шажок в сторону. Потом еще. Пущевик с Яромиром на него уставились, и оборотень сказал:
– Это не настолько четкая граница, Вань. Тебе нужно… ну из леса хотя бы выйти.
– Да я что, я ничего, – пожал плечами княжич. – Так, попробовать хотел.
– Даже и не пробуй, – проскрипел Пущевик. – Не выпущу.
– А это кто такой?! – вдруг воскликнула Синеглазка.
Она только сейчас разглядела древнего лешего. Яромир-то с Василисой увидели его сразу. Иван, привыкший ко всякой нечисти, тоже быстро заметил. А вот для Синеглазки он проступил только сейчас.
– Немало народу ты с собой таскаешь, Серый Волк, – сказал Пущевик. – Бабами какими-то обзавелся…
– Ну ты не расстраивайся – может, и ты обзаведешься когда-нибудь, – утешил его Яромир. – Твои дружки-то где? Полисун здоров ли?
– Раны зализывает, – огрызнулся Пущевик. – И остальные тоже.
– Ну пусть выздоравливает.
– Ты не делай вид, что сожалеешь! Это кому все благодаря?! Вам же в том числе, Волховичам! Ранил Туросика, волчара? Он теперь до осени поди не оправится!
– Ну и что мне, плакать по нему?
– Да уж ты-то точно не заплачешь, – проворчал Пущевик. – А про баб моих ты зря. Я ими обзавелся, когда тебя еще и в зачине не было. А ну – сам глянь.
Яромир вздрогнул. До ноздрей донесся кислый запах. Стоящие вокруг осинки и березки вдруг изогнулись, заколебались… и обернулись девицами.
Лисунки. Почти две дюжины лисунок всех мастей. Вели они себя точь-в-точь как русалки – хихикали, строили глазки, завлекательно играли плечиками.
Не так хороши собой были, правда. Чумазые, со спутанными волосами. Все-таки лес – не река, в нем трудно чистеньким быть.
Да и в остальном. Были лисунки не столько девицами, сколько бабищами. Рыхлыми, дебелыми, с огромными задами и грудями. Одни наги, другие в рваной одежке, и только одна – в белом сарафане, да и постройней прочих, почеловечнее.
Видать, недавно совсем лисункой обернулась.
– Эвона сколько жен-то у тебя, старик, – аж присвистнул Яромир. – Куда тебе столько?
– А что, поделиться с тобой, волчья шерсть? Какую желаешь – Марфу, Глафиру, Прасковью?..
Яромир только хмыкнул, пристально следя за лисунками. Те медленно подступали. И казались-то вроде безобидны – ни когтей у них, ни клыков, – но то обманчивое впечатление. Лисунки сильны, как медведицы. Навалятся, так и задавят, кости переломают.
Две или три – еще ладно, ничего, тем более для оборотня. Но две дюжины…
– Молитвы читай, – негромко кинул Яромир Ивану. – Амулеты достань свои, христианские. Ты тоже, поляница, коли в Распятого веришь. А ты…
Василиса уже быстро рисовала что-то пальцем на ладони. Яромир понадеялся, что чему-то княгиня у бабы-яги научилась, и кувыркнулся через голову.
– Убери своих жен, старик, – рыкнул уже полный волколак. – Не враг я тебе, миром разойдемся.
– Всю жизнь вы так говорите, Волховы дети, – проскрипел Пущевик. – Вечно вы никому не враги. А только прошло то время, когда миром разойтись можно было. Кащей за ваши головы большую награду даст.
– Тебе в лесу зачем деньги? – оскалился Яромир. – Шишки у белок покупать?
– Не деньгами же, дуралей, – спрыгнул с ветки Пущевик. – Не знаешь ты о нас ничего, хоть и перевертыш. Ату их, девки, ату!..
Лисунки бросились все разом. Ломанулись, как стадо лосей – но бесшумно, точно пушинки. Яромир тут же отшвырнул одну и распорол живот другой, но еще семь навалились с трех сторон, принялись рвать шерсть. Весили лесные бабы немало, и Яромиру приходилось тяжко.
Остальных рубили Иван с Синеглазкой. Меч-кладенец так и ходил, так и порхал в руках княжича. Висящие на рукояти крестик с иконкой обжигали нечисть, а когда Иван их материл – лисунки отшатывались.
Не любят лешие матерной брани, чураются.
Пущевик и сам ринулся в кучу-малу. Хоть и на краешке своей вотчины, а все же дома – и был он тут куда сильней, чем в Тиборских лесах. Ходячий куст стремительно разросся, выпустил страшные колючки – и лишь чудом Иван успел увернуться, взмахнуть Самосеком.
– А ну иди сюда, черт лесной! – гаркнул он. – Я тебе сейчас мзды дам!
Пущевик только засмеялся скрипуче. Не боятся лешие булатных клинков. Что ему, деревянному, даже самый разволшебный меч?
Был бы у Ивана топор – может, и удалось бы пугануть.
Но не было у Ивана топора. Зато у Синеглазки нашлось кое-что. И улучив удобный момент, она это кое-что применила.
Огниво. Самое обычное огниво. Покуда Иван рубился с Пущевиком, а Яромир расшвыривал лисунок, поляница чиркнула кремнем по кресалу, подожгла трут, а от него воспламенила ветку. Эту ветку она пихнула в рожу ближайшей лисунке – и надо было слышать, с каким визгом та отпрянула.
Размахивая факелом, Синеглазка заставила их попятиться. Отломив еще несколько веток, подожгла и их, бросила Ивану и Василисе.
Яромиру не стала – решила, что в волчьей шкуре тот и сам огня устрашится.
– А ну назад!.. – гаркнула поляница, наступая на Пущевика. – Вот я тебе сейчас!.. Ужо, ужо!.. Сейчас весь лес твой подожгу!
Пущевик зло засверкал глазами. Пожар – худшее, что может случиться в лесу.
Конечно, сейчас самое начало весны. В Кащеево Царство она явилась раньше положенного, но все равно деревья пока далеки от сухости.
И тем не менее – это огонь. Рядом с деревьями. Любому лешему подобное – что серпом по стегну.
– Уберите, уберите!.. – заворчал Пущевик, прикрываясь руками-ветвями. – Неча тут, неча!..
– Да мы уберем, уберем! – крякнул Яромир, разрывая горло одной из лисунок. Крови у той не выступило: нежить – она и есть нежить. – Ты только сам сначала женок своих убери!
– Назад, девки! – неохотно проскрипел Пущевик. – Назад!
Хрипло урча, лисунки расступились. Иван сдуру кинул в них факелом, тут же ойкнул, попытался вернуть, но лесные бабы уже затоптали не шибко сильный огонь.
И как только ступни не обожгли.
Василиса тем временем перемигнулась с Яромиром. Стрельнула глазами в Пущевика, высунула из собственной ладони краешек материи. Оборотень оскалился, взял у Синеглазки один из факелов и с нарочитой ленцой поднес к осинке.
– Тронете деревья – не жить вам, люды, – предупредил Пущевик.
– А ты нам так и так жить не дозволишь, – усмехнулся Яромир. – Хуже не станет, чаю.
– Конечно, не дозволю! – хрустнул ветвями леший. – Вам лишь бы лес спалить, скоты! А не спалить, так вырубить! Не вырубить, так зверье истребить!
– Ты нас еще грибами попрекни, – хмыкнул Яромир. – Мы их тоже собираем.
– Я вчера собирал! – радостно добавил Иван.
– Зачем ты их собирал-то, кстати? – спросил оборотень. – У нас же самобранка есть.
– Так я ж не есть, – постучал по голове Иван. – Что ты какой непонятливый. Их есть и нельзя было, поганки же одни. Я их выкинул.
– И… и зачем тогда?..
– А тебе поганок жалко, что ли?
– Да не жалко, просто…
– Вот все бы тебе так! – уже обиделся Иван. – Каждый раз! Вот я думал, ты мне друг, а ты меня поганками попрекаешь!
Пока Иван с Яромиром так препирались, Пущевик все сильней злился, все яростней пялился на них глазами-угольками. Лисунки тоже уставились только на этих двоих, совсем забыв, что с ними еще и две женщины.
И пока княжич с оборотнем так леших отвлекали, Синеглазка прокралась Пущевику за спину и… пихнула факел в самую его гущу!
Вот уж когда он взвился, так взвился. Кладенца старый леший не боялся, но пламя в собственном чреве… ох и не по нутру же ему пришлось!
И когда он взвился, когда заметался – Василиса накинула на него расшитый золотом плат. Не простой, конечно – лешего он спеленал, как сетью. В двух местах ткань тут же пропороло ветвями, но их срубила сабля Синеглазки.
– Держите его! – крикнула Василиса.
На Пущевика с двух сторон прыгнули Иван с Яромиром. Молодой богатырь и волк-оборотень стиснули так, что затрещало. Словно сухой куст, леший захрустел, на землю посыпались обломки веток.
Лисунок это до смерти перепугало. Даже не пытаясь помочь хозяину и повелителю, они с визгом разбежались. А Иван с Яромиром понатужились, вскинули Пущевика и запихнули в дупло ясеня.
Василиса споро вырезала на коре защитные знаки. Чтоб не выбрался старый леший, чтоб не сбежал. Выволокши себя из чародейного плата, тот завыл-заскрипел, принялся трясти ясень, но вывернуть из земли не сумел.
– Посиди там пока, – хмыкнул Яромир. – А то еще Кащею про нас доложишь. Пойдемте, пока его женки не вернулись.
– Ничего, недолго я тут пробуду, недолго! – крикнул вслед леший. – А вы лучше берегитесь, люды, берегитесь! Не один я по душу вашу пошел! Не одного меня Кащей-батюшка вас разыскивать отправил! Скоро кое-кого пострашнее встретите!
– Спасибо, что предупредил! – радостно сказал Иван.
Пущевик яростно заскрипел.

Глава 16

Демьян Куденевич с утра возился в огороде. С удовольствием расчищал грядки, готовил репище к весеннему севу. Репу сеять нужно, едва земля подсохнет – тогда можно успеть до осени снять два урожая. Весеннюю летом поесть, летнюю на зиму оставить.
Любил репку-то старый богатырь. Вареную, пареную, запеченную, с маслицем конопляным. В детстве бегом домой бежал, когда слышал, что матушка репку с медом сготовила.
Но давно оно было, детство. Девяносто лет с одним годом прожил на свете Демьян Куденевич. И большую их часть – был хвор и немощен. С того дня, как спас Переяславль от половцев, оправиться уже не мог, иными вовсе за мертвого почитался. Многие думали, что он тогда же и помре, удивлялись, в живых его видя.
Но последние полгода стали иными. С того дня, как довелось старцу отведать яблока молодильного, жил он повторно, дышал полной грудью. Даже в небесах полетать успел, Змею Горынычу клык выбить.
Еще в конце Святок Демьян Куденевич приехал сюда, на монастырскую заставу. Здесь, среди иноков, Божьему Человеку было светло, привольно. Половину зимы в обители провел, в трудах и молитве. Целыми днями обходил дороги дозором, до боли в глазах всматривался в небозем на восходе.
Дожидал, не явится ли страшный враг прежде времени.
Сегодня тоже все прошло мирно. Но завтра так может не быть.
Эту тихую обитель возвели на самом краю русских земель, на границе с Диким Полем. Почитай полвека уже монаси кроме службы Господу несут еще и службу дозорную. Мимо сих святых стен издревле пролегает торная дорога меж Тиборском и Костяным Дворцом. До него самого, конечно, никто в здравом уме не ездит, но к татаровьям кое-кто и наведывается порой. Люди они дикие и злые, но все-таки люди, не дивьи создания. Ходили к ним кое-когда торговые гости, кто поотчаянней.
Поднимаясь по ступеням, Демьян Куденевич бросил взгляд на звонницу. Как обычно, закатное солнышко освещало высокую сутулую фигуру – то инок Трофим стоял истуканом. Монастырский звонарь словно вовсе не спал и не ел – дневал и ночевал у своих колоколов, таращился вдаль с вышки.
Просыпаясь утром, Демьян Куденевич видел его там. Отправляясь ко сну – видел его там. Если он и спускался иногда – того Демьян Куденевич не видел.
Мяса в вечернюю трапезу не подали, Сырная седмица в разгаре. Но в преддверие Великого Поста ужину сготовили обильную. Белая уха, блины с сыром, расстегаи с зернистой икрой и даже редкое лакомство – сваренные в воде яйца.
Послезавтра уж Прощеное воскресенье, недолго скоромное есть осталось.
Над старым потемневшим столом словно повисла туча. Монахи окунали ложки в миски и судачили о том, как неладно стало к полуночи отсюда. В землях близ разоренного Ратича день ото дня все хуже. Мор свирепствует, волки прямо в дома заходят, а тут еще и мертвые подниматься стали.
Сегодня путник оттуда пришел – рассказал, что три села за седмицу упыри съели. Зайцево, Ершово, да Белый Сток. Все три теперь – как погосты.
– Ты бы, Демьянушко, съездил туда, посмотрел, – попросил отец игумен. – Негоже так-то ведь. Не годится.
– Не годится, отче, – согласился богатырь. – Завтра с утра съезжу, погляжу.
Конь его со Святок стоял на конюшне. Не помешает действительно и размяться ему. Подсев к путнику, что рассказал о съеденных селах, Демьян Куденевич принялся его расспрашивать. Кто сам, откуда, куда едет.
Путник оказался паломником. Следовал из крохотной лесной обители, что далеко на полуночи. Хотел добраться до города Мурома, посетить Спасский монастырь на Бору. Демьян Куденевич пожелал ему в том удачи и попросил подробно поведать, что он в пути видел, кого встречал.
Про сие паломник тоже рассказал. Мол, встречал он только других таких же странников, а вот разоренных весей видел немало. Одни хвори выкосили, другие – звери лютые, третьи – нежить проклятая. Стоят земли вокруг Ратича голы и пусты, так что лучше там не быть. Всяк, у кого соображение имеется, на полудень уйдет, али на закат.
Выслушав сие, Демьян Куденевич только сильнее укрепился в мысли поехать завтра на полуночь. Прочтя по вечерне молитву Ефрема Сирина и отпросившись у отца игумена, богатырь удалился ко сну.
Ночь с пятницы на субботу выдалась холодная, дождливая. Звонарь Трофим кутался в поношенную рясу, даже в такую непогоду не оставляя звонницы. Обшитый крестами кукуль спускался на плечи и грудь, но тепла прибавлял немного.
В Серафимо-Тиборском Великоспасском монастыре Трофим подвизался много лет. Любил свою звонницу. Когда впервые сюда явился – был сиротой бездомным, побирушкой. Ан прижился, освоился, трезвонить выучился.
С другими иноками не сошелся близко, правда. Предпочитал здесь быть, наверху. Тут к небу поближе – а значит, и к Богу. И колокола гудят сладостно так, приятно.
Ночами страшновато бывает, конечно. Жутковато. Мерещится что-то все время. Глядь-поглядь – не колокольный ли ман в углу?
Нет, показалось…
Но все едино ночью на звоннице жутко. Упыри, навьи и черти лезут сюда, как на мед. Не видно их и не слышно, но они точно где-то тут. Только с первым криком петуха сгинут.
Передернувшись от порыва ветра, Трофим не заметил, как скользнула вдоль стены тень. Низенький тщедушный мужичонка крался по двору – да не от ворот к скиту, а от скита к воротам. Этим днем человечек вошел в них открыто, ел с монахами за одним столом, без страха говорил даже с игуменом – а ночью вышел на злое дело.
И на поясе у него висел нож.
Алурча его звали. Было ему тридцать пять годов, и был он по крови татаровьином. Хотя и не выглядел таковым – любой рус за своего принимал, никто и на миг не подозревал, что перед ним зять самого Калина-хана, дочери его старшей муж.
Потому что мать Алурчи была полонянкой из русов. Желтоволосой и синеглазой. А отец – хоть и татаровьином, но тоже на руса похожим.
Потому что его мать тоже была полонянкой из русов.
Так и выходило, что татаровецкой крови в Алурче всего-то четверть. Но разве в одной только крови дело? Не это ведь важно, а где ты вырос, среди кого. Алурча сызмальства был татаровьином, и никем иным себя не мыслил.
А внешняя неотличимость от русов делала его очень полезным подсылом.
Невысок был Алурча. Строен. Хорош собой. Недаром же приметила его прекрасная Бемберцег, мужем своим сделала, детей от него родила. Тесть к себе приблизил, дела стал поручать особливо важные, Кащею-царю угодные.
Сейчас он одно из таких дел и творил. Этот монастырь – точка важная, ключевая. Не столько монашья обитель, сколько застава. Большая дорога на восход отсюда как на ладони, далеко просматривается. Появятся если его, Алурчи, братья по оружию – так монахи сразу трезвон подымут, батыров русских кликать начнут.
Но для того и здесь Алурча, чтобы не вышло так. Тише мыши прокравшись к воротам, он приметил в воротне сторожа – инока Ферапонта. Сегодня Алурча за одним столом с ним сидел, вино пил нарядное, смеялся шутке его не очень-то и смешной.
А теперь выждал удачного момента – и ударил ножом в спину.
Монах умер сразу. Не охнул даже. Алурча вытер лезвие о его рясу, снял с пояса тяжелый ключ и пригляделся к замку. Был тот велик и заржавлен – татаровьин приметил сие еще днем, когда его впускали. Обильно полив железо из масленки, украденной у кухаря, он сунул ключ в скважину и чуть толкнул створу.
Распахивать настежь не стал. Даже выходить не стал. Только высунул наружу лучину, поводил вверх и вниз, да вернулся обратно.
Не все еще сделано. Рано праздновать.
У монахов есть подклет с бронью и оружием. Сюда, в Серафимо-Тиборский, уходят в основном бывшие хоробры. Уставшие от ратных дел и желающие приобщиться к делам божественным. Отмолить пролитую кровь, покуда своя в жилах еще теплится.
А поскольку стоит монастырь на самом рубеже, оборонять его стены доводилось частенько. Не каждый год, но уж через один – так точно. Иноки привычны, что если гневно гудит колокол, если скачет на звоннице брат Трофим – беги к подклету, надевай кольчугу поверх рясы.
Сегодня у них такое не выйдет. Подклет сегодня стерег иеромонах Василий – Алурча подошел к нему не скрываясь, придерживая живот. Сказал, что прихватило, спросил, где до ветру сходить лучше. Иеромонах поднял руку, указал… и меж ребер ему вошел нож. Татаровьин пронзил старику сердце.
– Ах ты!.. – только и выдохнул Василий, падая замертво.
Отпирать подклет Алурча не стал. Зачем? Его он, наоборот, запер понадежнее. Для верности еще и всунул ключ в скважину, да переломил ударом камня.
Теперь эту дверь долго открывать будут.
Но и на этом его миссия не закончилась. Далее он двинулся к звоннице – одинокой колокольне посреди двора. Любят русы этот медный гул, в каждом городе у них то и дело – бом-бом-бом, бом-бом-бом!.. Алурча вздрагивал даже поначалу, потом попривык.
Заперто не было. Татаровьин легко взбежал по ступеням, выждал, прислушался и толкнул дверь…
Та скрипнула. Проклятая доска постарела и рассохлась так, что открыть ее бесшумно не вышло. Звонарь резко обернулся и уставился на Алурчу.
Тот сразу понял – этого не заболтаешь. Не скажешь, что искал отхожее место. Звонница – не то место, куда можно забрести ненароком.
И Алурча метнул нож.
Поднять тревогу Трофим не успел. Рука соскользнула, не сумев схватить веревку. Звонарь еще хрипло дышал, но изо рта текла кровь, взгляд мутнел.
Алурча в его сторону уже и не смотрел. Он бросился к подклетью. Успел вызнать, что именно там, под полом звонницы, под защитой колоколов хранится монастырская казна. Отворив доски, убийца положил рядом котому.
Этого ему не поручали. Да жадность обуяла. Знал татаровьин, что обитель старая и богатая, злата-серебра в кубышке скопилось немало.
Руки запустил он глубоко. Почувствовал холодный металл – и аж затрепетал от удовольствия. Целыми горстями Алурча принялся ссыпать монеты в котому – и не заметил, что звонарь-то еще шевелится.
А потом… потом на затылок словно что-то обрушилось. Не дубина только, а всего лишь звук. Страшный беспорядочный набат грохнул шумней любого грома.
То был инок Трофим. Смертельно раненный, он все же сумел подтянуться и из последних сил забил тревогу. Намертво прикрутив веревки к рукам, он болтался уже почти мертвый. Весом собственного тела звонил в колокол.
По настилу звонницы растекалась кровь.
Алурча подскочил, как ужаленный. Запорол! Такую важную часть миссии – и запорол! Теперь хорошо, коли голову на плечах оставят!
Какое уж тут теперь золото!.. хотя нет, золото взять все равно нужно. Поднести хану, умаслить малость. Может, смилостивится.
Одарив испустившего дух звонаря злым взглядом и схватив тяжелую котому, Алурча слетел по лестнице. Слетел, выбежал со звонницы… и врезался в пудовый кулак.
То подоспел Демьян Куденевич. Проснулся по звону, примчался – и с размаху ударил подсыла.
Вот так и не стало татаровьина Алурчи. Убил его богатырь на месте. Только монеты по земле рассыпались.
Набат разбудил всех. Из келий один за другим выбегали иноки, метались по двору со свечами. Иные стремглав неслись к подклету, пытались отпереть дверь. Нашли тела Ферапонта и Василия.
Но было уже слишком поздно. Ворота распахнулись, в обитель въехала дюжина конных. В неверном свете по двору замелькали тени, засвистали татаровецкие сабли. Монахи падали один за другим.
Демьян Куденевич рассвирепел. Тоже без брони, без оружия, он схватил здоровенное полено и швырнул в несущегося всадника.
Тот вылетел из седла. Лошадь от испуга встала на дыбы и кинулась прочь.
Еще двоих прикончил Божий Человек голыми руками. А третьего – не добил. Выдернул только из седла, схватил за грудки и рявкнул:
– Убью на месте!!! Кто послал?! Зачем здесь?!
Татаровьин залопотал что-то на своем, на поганом. Демьян Куденевич тряхнул его так, что чуть не выбил зубы, и гаркнул:
– По-русски говори, нехристь татарская!!!
Татаровьин искренне попытался. Любой бы на его месте попытался. Но он в самом деле знал по-русски всего восемь слов, причем семь из них – ругательные.
– Нет, [цензура]! – выкрикнул он. – Нет!
– Ты кого [цензура] назвал, косоглазый?.. – ужасно удивился Демьян Куденевич.
Убив и этого, богатырь бросился к следующему. Но тут из тьмы вылетел аркан. Три татаровьина разом заскакали, заплясали вокруг Демьяна Куденевича, опутали его веревками.
Мало такого для Божьего Человека. Силой он был одарен немереной, нечеловеческой. За это и прозвище получил – за это, да еще и за удачу в бою неслыханную. Тихо и громко говорили в свое время, что боярину Демьяну в бою сам Господь пособляет.
Пособил и сейчас. Поворотился богатырь, плечами передернул – да и порвал все арканы, как гнилые тряпки. Лопнули веревки – ан Демьян Куденевич тут же за них и схватился, на себя потянул. Татаровья аж с коней попадали, носами землю вспахали.
Пожалуй, всю эту дюжину Демьян Куденевич и в одиночку бы уложил, даже без оружия. Но то был только передовой отряд – а в ворота уже въезжали новые всадники. И не татаровья в этот раз, а псоглавцы. Они, собакины дети, известны добротою своей – всегда спешат туда, где беда наступает, и являются одновременно с ней, никогда не опаздывают.
– Седлай коня, Демьянушко! – крикнул ему игумен. – Скачи в Тиб… ум-м!..
В спину старику вошла стрела. Следующая пролетела в персте от щеки самого Демьяна Куденевича. Из всех монахов да трудников в живых остался он один.
И мог теперь Божий Человек снова подвиг свершить, пасть геройской смертью, не един десяток поганых с собою забрав.
Но было ли бы то мудро?
Не было бы – так посчитал Демьян Куденевич. И потому он схватил рослого псоглавца, вздернул его на манер щита и ринулся к конюшне. Там уже ржал, бил копытами его Гнедок.
До конюшни богатырь донес уже труп. Татаровья не пожалели и своего, посекли калеными стрелами. Вынесши плечом дверь, Демьян Куденевич закрылся уже ею, взлетел в седло и рванул, бросился на прорыв.
Он прорвался. Вылетел за ворота – и конь на миг замер. Демьян Куденевич тоже рванул поводья, увидев, что приближается.
На небоземе горели огни. Далеко еще от монастырских стен, но уже ясно – то не мелкий набег. Целое войско идет из Кащеевых земель. Вот что-то вспыхнуло, полыхнуло – и в ночном небе словно зажглась новая звезда. И помолодевшие глаза богатыря различили на ней три длинные гибкие шеи.
Змей Горыныч!
Разглядывать это все дальше Демьян Куденевич не стал. Из ворот уже появились псоглавцы на своих собаконях.
Свистнув, гикнув, богатырь развернул Гнедка и поскакал на закат. В Тиборск, к людям.
Упредить, что враг на Русь идет.

Глава 17

До свету оставалось уже недолго. Иван, Яромир, Синеглазка и Василиса шагали через чащу, с надеждой всматривались сквозь ветви. Иван еще и громко топал – ему было боязно, и так он казался себе грознее.
– Не топай ты так! – прикрикнула Синеглазка. – Бесит!
– И можешь кого-нибудь к нам привлечь, – добавил Яромир. – Тут места-то безлюдные, да густонаселенные. Так, колдунья?
– Так, – хмуро ответила Василиса. – Наставница моя потому тут и поселилась. Но тут недалече уже.
– Хорошо бы, – покосился на свою булавку Яромир. – Время поджимает.
Булавки что у него, что у Ивана и впрямь уже совсем проржавели. Видно, Кащей все время их разыскивал. Еще сколько-то часов продержатся обереги бабы-яги, а потом…
А вот булавка Синеглазки оставалась чистой и блестящей. О ней-то Кащей, скорей всего, даже и не ведает, а коли ведает – так не волнуется. Она-то на Буян не плавала, смертушку его не ворошила.
– Пущевик точно не освободится? – обернулся Иван. – Мы ж то дупло даже досками не забили.
– Доски твои ему что есть, что нет их, – устало объяснила Василиса. – Я резы начертала защитные. Их он не скоро проломит… чаю.
– А лисунки за нами точно не гонятся? – не унимался Иван. – Что они за Пущевика-то не заступились?
– А чего им за него заступаться? – ответил уже Яромир. – Они навряд его любят-то.
– Почему? Жены ведь.
– Эти жены когда-то обычными девушками были. Или девочками даже. Пущевик каждую в лес завел, уморил, лисункой оборотил, снасильничал. Думаешь, он им шибко нравится? Стать русалкой или лисункой – судьба-то горькая. И обратно уже не расколдуешь.
Рассвет уже близился. Но и лес уже заканчивался. Идущий впереди Яромир поводил ушами и носом. Спереди чуялся дымок – жилье, видать.
А сзади… сзади становилось все шумнее. Топот, треск, гул.
– Вань, да не топай ты так!.. – обернулся наконец оборотень.
– Да я и не топаю! – заморгал обиженно княжич.
– Да я вижу… – сглотнул Яромир. – Девки, ну-ка ходу прибавьте!..
Василиса с Синеглазкой тоже обернулись – и чуть не закричали. Их нагоняли несколько самоядинов. Шестеро или семеро – не видать еще было за деревьями.
Но одних лишь этих чудищ они бы не напугались. Имели уж дело. Только вот с самоядью в этот раз был… была… было еще кто-то… что-то.
Нечто. Огромное. Несуразное. Ростом с большое дерево – но без ног, без рук. Громадный шар, живая голова с пастью… пастями. По разным сторонам тулова – глаза, а вдоль да по кругу – пасти.
Иван аж обомлел и принялся истово креститься. За минувшие полгода всякого он навидался, ко всякому притерпелся, но этакого страховидла еще не встречал.
– [цензура], это Кобалог!!! – заорал Яромир.
– Кто?!
– Тварь подземная, нечистая! Бежим, бежим что есть мочи!!!
Дважды упрашивать не пришлось. От этакой погани все припустили, что есть духу.
Но и Кобалог покатился быстрее. Видно, не замечал он их еще, по следу шел – но теперь-то увидел! И прибавил ход, сразу оставив самоядь позади.
Катиться по лесу этакой громаде было несподручно. Только потому люди какое-то время держались в отдалении. Но Кобалог сбивал деревья, как сухие кусты, да тут же все и пожирал. Его многие пасти работали, как печи, вбирая все, на что он накатывался. За нечистой тварью оставалась полоса голой земли.
А тут еще и лес начал редеть. Людям бежать проще стало – но ведь и Кобалог катился все быстрее!
И все короче был разрыв, все ближе тварь! Уже всего сотня саженей до чудища самокатного, и каждую секунду – на одну сажень меньше!
Почти не замедлившись, Яромир прыгнул вперед, кувыркнулся через голову – и руки-ноги стали лапами. Огромный волк мотнул мордой и рыкнул:
– На спину, живо!
Иван с Синеглазкой взлетели споро, тоже почти не сбавляя бега. Вдвоем они подобрали, подтянули к себе Василису. От аж тройной тяготы Яромир едва не закряхтел – не Горыныч он все-таки, целую дружину на спине возить. Это братке Бречиславу было бы впору, а не ему.
Но сладил, справился. И побежал дальше – хоть и не так споро, как мог бы налегке, но все шибче, чем бежал на человечьих ногах.
Пока он превращался, пока люди на него взбирались, Кобалог сократил разрыв до дюжины саженей. Но теперь тот перестал сокращаться – и страхолюд бешено взревел. Он принялся дуть беглецам вслед – и от дыхания Кобалога падали деревья.
– Человек-человек, я тебя съем!!! – раздался страшный рев.
– В глаза ему не смотрите! – выкрикнул Яромир. – Кобалог, Адская Голова, Навью рожденный, смерть несущий!..
В глаза чудищу никто и не смотрел. В них еще попробуй взгляни – они ж по бокам, как у птицы. Обернувшийся Иван не видел ничего, кроме быстро-быстро мелькающих пастей – клыкастых черных зевов. Таращась на них, как зачарованный, он нащупал за пазухой скатерть и вопросил:
– Яромир, а самобранку нельзя попросить молока сделать?! Вот такенный кувшинище чтоб был!
– Зачем?! – изумился оборотень.
– Да в него плеснуть! Он же тогда размякнет небось! И катиться не сможет!
– Ваня, ты башкой ударился?! – крикнула Василиса. – Это тебе что, хлеб черствый?! Ты бы еще в Кащея плеснуть предложил!
– А плесни! – проревел Кобалог. – Прямо в пасть плесни! И сам следом прыгай!
– Яромир, быстрей беги, еще быстрей! – тоненько завопил Иван и даже ударил его ножнами.
Яромир лишь чудом сдержался, чтобы не ответить грубостью. Впервые за время знакомства ему захотелось Ивана цапнуть. Хотя и нельзя оборотню человечину, ни в коем случае нельзя.
Да и некогда было – сзади хохотал Кобалог. Смех его звучал странно, прерывисто – пасти накатывались на землю, смолкали, тут же снова оказывались сверху. Сколько их у него всего, было и не сосчитать – слишком быстро мелькали.
И с каждой минутой смех становился все громче. Яромир без труда обгонял коня, но до Кобалога все же не дотягивал.
И тот приближался – по чуть-чуть, по вершку, но приближался.
– Ой, поляна с белыми грибами! – воскликнул Иван.
– Какие еще грибы, березень на дворе… ой, и правда!.. – ахнула Синеглазка.
Поляна и впрямь открылась дивная, сказочная. На деревьях листва изумрудная, в ветвях птицы перелетные щебечут, в траве грибы да ягоды виднеются.
Кобалог аж от погони отвлекся – принялся кататься по сему изобилию, сжирать все бездонными пастями.
– Вот ведь гнида какая! – возмутился Иван. – Яромир, стой, я его рубану!
Оборотень даже не ответил. Впереди уже виднелся частокол, а за ним – древняя изба. Вросшая в землю, почерневшая. Одинокое оконце светилось совиным глазом.
– Туда! – дернула Яромира за шкирку Василиса. – К Буре-яге небось не сунется!
И впрямь – замедлился Кобалог. Оборотень-то частокол перемахнул, а вот чудище в сторону отвернуло. Принялось кататься вокруг избы кругами, да рычать гневно.
– Эк-кая страсть!.. – аж икнул от волнения Иван. – Бывают же страхолюды на свете!
– Ничего, сюда ему дороги нет, – подбоченилась Василиса. – Сюда даже Кащею дороги нет.
Спешились. Яромир снова оборотился человеком и подошел к частоколу. Оттуда, из-за увенчанных черепами кольев, на него глянул огромный глаз. Иван тоже подошел, тоже глянул и потянул Самосек из ножен.
– Ща я его ослеплю-лю!.. – пригрозил он, все еще икая.
Кобалог отпрянул. Яромир укоризненно посмотрел на княжича и сказал:
– Ты предупредил-то его зачем?
– Да… я думал, он глупый.
– Ты тут единственный дурак, – бросила ему Василиса.
– Ну дурак, ну и что?! – так возмутился Иван, что даже икать перестал. – Зато у меня уд больше конского!
– Дуракам счастье…
Кобалог тем временем продолжал кататься по ту сторону частокола. Полянка уже стала голой и пустой.
– Ишш, ишш!.. – раздался голос со ступеней. – Вот ведь скотина проклятушша!.. Усе пожрал, ровно хомяк какой! А я-то, стара, старалас, садила, поливала, грибницу из леса носила, высаживала!.. Ишш!..
Кобалог остановился, повернулся к избушке и прогремел:
– Ты, старуха, лучше ко мне сюда выйди, не прячься! Я тебя съем!
– И охота тебе кости грызть, – хмыкнул Яромир насмешливо. – Поздорову, бабушка. Батюшка мой о тебе много рассказывал.
– Только доброе, надеюс? – прищурилась Буря-яга.
Иван уставился на нее обомлевши. Двух баб-яг он уже видал, двух встречал, с двумя знакомство водил. А это, значит, третья, самая старшая и могучая.
И самая страшная. Первые-то две – бабки как бабки. Овдотья Кузьминишна вообще обычная старушка, благообразная даже, чепчик носит. Яга Ягишна – старуха уже жуткая, пугающая, но и таких все же можно на завалинках увидать.
А эта, третья… словно упырь какой, не человек. Одна нога – костяная, одна рука – сухая, зубы кривые и гнилые, глаза вовсе ни зги не видят, бельма пустые. Одета в лохмотья грязнущие, кожа как кора дубовая, из ноздри сопля до подбородка свисает.
Василиса торопливо подошла к старухе, утерла ей нос ширинкой атласной. Остальные тем временем оглядывались, дивились чудесному месту.
Здесь, близ избы бабы-яги, лето словно наступило уже давно. Может, и вовсе зима не случалась. Тепло не по времени, цветы цветут, медом липовым пахнет. Шмели в воздухе вьются, крапива у частокола растет.
– Медку бы сейчас… – вздохнул Иван.
– Будет тебе медок, будет, – прошамкала старуха. – И блинцы будут. Все будет, Ванюша.
– Итить!.. – изумился Иван. – А ты меня знаешь, что ли, бабусь?!
– Знаю, конешна, знаю… Все про тя знаю… Ума палата, да ключ потерян…
– Оно так, – согласился Яромир. – А про меня тоже знаешь?
– Знаю и про тебя, Серый Волк, – кивнула Буря-яга. – И про тебя, богатырка.
Синеглазка втянула голову в плечи. Боязно ей стало почему-то.
– И про тебя тоже знаю, Василисушка… – прошамкала старуха.
– Бабусь, я у тебя четвертый месяц живу, – напомнила Василиса. – Конечно, знаешь.
– А, ну да… – вздохнула баба-яга. – Совсем плоха стала, совсем…
Частокол вздрогнул, хрустнул. Разозленный Кобалог врезался в него всей тушей, да проломить не сумел. Навис только с другой стороны – громадный, страшный. Слизнул медвежий череп с кола, плюнул дымящейся слюной, да и покатился восвояси.
– Боицца меня, – довольно хмыкнула Буря-яга. – А вы его не бойтес. Ступайте в избу, блинцов откушаем, да шанег. Напекла их уже, Василисушка?
– Бабусь, я только пришла, – напомнила княгиня. – Два дня в болоте сидела, этих вот дожидала. Сейчас тесто замешу, да напеку.
– Да незачем, просто самобранку расстелим, поснедаем, – сказал Яромир. – Давайте уж не затягивать, сразу к главному перейдем.
К главному перешли все-таки не сразу. С дороги все были уставшие, вымотавшиеся. Сутки целые на ногах – шутка ли? Через леса шли, через болота, с лисунками дрались, от Кобалога удирали – и все ни разу не присев.
Так что даже двужильный оборотень поначалу просто плюхнулся на лавку и вытянул ноги. Те гудели и ныли.
– В байну ступайте, я истопила, – приказала хозяйка. – Попартес, усталость смойте. Потом поедите – и спать лягайте. А там уж и о Кашшее потолкуем. Утро вечера мудренее…
Мылись поочередно. Сперва Синеглазка с Василисой – и княгиня, едва закончив, снова обернулась лягушкой. Рассвело за окном.
После них и Иван с Яромиром отправились. Похлестали друг друга вениками, понежились на горячих камнях. Вышли красные, расслабленные.
Долог был путь из Тиборска, утомителен. Горячая мыльня после такого дела оказалась чистым счастьем. Неизвестно ж, когда еще доведется.
Ели в неохотку. Слишком хотелось спать. Сами толком не замечали, что в рот клали, да почти что за столом же и уснули.
Проснулся Иван уже после заката. Самым последним – остальные давно были на ногах. Яромир о чем-то шушукался с бабой-ягой, а вернувшаяся в женский облик Василиса шила рубашку из крапивной пряжи. Руки у княгини были исколоты, а вид – недовольный.
Синеглазка же сидела у изголовья, не сводила с Ивана взгляда и гадала по ромашке. С губ слетало чуть слышное:
– Любит… не любит… любит… не любит…
На «не любит» слетел последний лепесток. Синеглазка моргнула и стиснула кулаки. Ей почему-то захотелось треснуть Ивана, но она сдержалась.
– Если ромашку съесть – не сбудется, – бросила ей Василиса.
Поляница недоверчиво на нее уставилась, но цветок все-таки съела.
Тут и ужина подоспела. На сей раз не только из самобранки – кой-чего настряпали и Буря Перуновна с Василисой Патрикеевной. Щавель с собственного огорода, лебеда моченая. Грибы белые, в печи жаренные. Ягоды спелые – малина, земляника.
– Последние в этом году, – молвила Василиса. – После Кобалога еще долго ничего не вырастет.
– Ништо, на мой век хватит, – прошамкала баба-яга, кидая в рот горсточку. – Вы тоже угошайтес-та, угошайтес.
Иван и угощался. За обе щеки уминал. От малых ягодок к большим – а самую крупную и лакомую напоследок.
Иван такие всегда напоследок оставлял. Чтобы именно они давали послевкусие, чтобы именно их крепче всего запоминал рот.
– Яромир, а это откуда ж такая гадость-то выползла? – прочавкал он. – Я про Кобалога. Он кто таков вообще?
– Да поди знай, – пожал плечами Яромир. – Кобалог – он, Вань, очень древний. С ним еще мой батюшка сворился однажды. И даже ранил его тяжко. Но вот, видишь, оклемался, вернулся… Обычно-то от него вреда много нету – так, катается себе по лесу. Деревья сшибает, зайцев, волков да медведев жрет… Но в этот раз его, видать, Кащей к себе залучил… не было нам иных печалей…
– Яромир, а вот ты мне тогда еще скажи… – задумался Иван. – Кобалог – он как вообще, гадит ли? Коли ест, то и гадить должон, верно? Но если да – откуда? У него ж рты одни!
– Вот ты мне сейчас сложную загадку загадал, – наморщил лоб Яромир. – Представь себе, я об этом не думал. Вот вообще никогда. Но теперь… теперь буду думать. Ты зачем так со мной?
– Да мне интересно просто. Тебе вот не интересно?
– Не особо, Вань, – проникновенно посмотрел на него оборотень. – Ты лучше яйцо-то достань, покажи бабушке.
Иван нашарил его за пазухой, протянул бабе-яге. Старуха принялась ощупывать яйцо, осматривать. Таращилась незрячими бельмами, словно и в самом деле могла что увидеть.
– Вота оно како, значит, – прошамкала она наконец. – Слухала о нем, слухала, а видать не видала… Не показывал мне его Кашшей… Никому не показывал, мертвяк старый…
– А ты его знала, что ль, бабусь?! – удивился Иван.
– И-и-и-ха-ха-х, милай, как не знать!.. – аж в смехе зашлась старуха. – Я ж невестой его была когда-то!
Иван аж глазами захлопал. Ему невольно представилась баба-яга в подвенечном платье, с венком в волосах – и по спине пробежал холодок.
– Я тожж молодой была! – с укоризной молвила Буря Перуновна. – Не родилас я старухой, шшегол!
– Бабусь, я ж вслух-то не говорил ничего! – изумился и возмутился Иван.
– Думаш слишком громко! – стукнула ему по лбу баба-яга. – А девицей я тожж была, была! Красотой писаной, ненагладной! Как вот Василиска шшас – пряма одно лицо, да. И Кашшей тожж… мы ж с ним не разлей вода когда-то были… Вместе чародейства всякие познавали, вместе в башне просиживали, книги мудреные читали… Эх-х, времячко златое…
Кряхтя и цыкая единственным зубом, баба-яга поведала весь этот сказ – как Кащей стал Бессмертным, как решил убить свою невесту-чародейку, да как ускользнула та от него в последний момент, сбежала в Навь.
– Выколол он мне правый глазок, постоял, подумал – да и левый выколол, – спокойно, как-то даже буднично говорила Буря-яга. – Я криком кричу, ревом реву, пошшады прошу, а он и глазом не моргнет, нежить бездушная. Умер в нем человек-то после того обряду. Скорлупа только осталас, оболочшка мертвая – а душу свою он сюда вот запрятал, в железку вострую под скорлупой каменной.
– А как же ты жива-то осталась, бабушка?! – вытаращила глаза Синеглазка.
– Да осталас вот… Он же, колдун чорный, не убиват меня хотел, а себя испытат. Узнавал-та, не жалко ли станет ему меня. Одолел, в темницу посадил, да пытат стал пытками. Потом бы убил, вестимо, но не случилос. Я в ворожбе-та ему хоча и уступала, да все ж тоже могла кой-чего. Он меня пытат – а я ворожу втихомолку. Череж боль, череж муки – а колдую. Спасения искала – и нашла. Как он мне нутро-та раскаленной спицей пронзил, так словно лопнуло шта внутрях – и умерла я на мгновение. И мгновения того хватило, штоб в Навь телом скользнут, от него, Кашшея, бегством спастис. Вернулас в Явь потом, да не до конца – так в Нави одной половиной и осталас. Вот этой самой, – постучала клюкой по костяной ноге баба-яга. – Вишь, и рука не живет ужо – хоча ее-то Кашшей попортил не сильно-та, она б потом выздоровела… да не случилос… В Нави левая моя половина, по ту сторону…
– Эвона как, – подивился Иван. – А как это вообще устроено-то, бабусь? Навь эта самая.
– Да так и устроено, – слегка оживилась бабка. Понравился ей интерес княжича. – Дело-то нехитрое. Были вот у Кашшея когда-то подданные – люди как люди. Да когда злыдни чужеземные его самого схватили, то и холопьев его поуродовали. Переправили их наполовину в Навь, сотворили из них оплетаев – чудищ скрюченных, одноруких да одноногих. Кашшей их потом стал на дивиев перековывать – все больше проку. Так же вот и со мной вышло.
– Так у тебя ж обе руки-то на месте, – напомнил Яромир. – Да и нога есть, хоть и костяная.
– А это потому, шта у оплетаев половинки-то раздельны стали. А я – целая. Я в Навь погрузилас… да не ушла… не до конца ушла. Оплетаев разъединили… а я наоборот, Явь и Навь в себе соединила. Живой дверью между ними стала… И по ту сторону сижу шшас, и по сю…
Иван слушал очень внимательно, но в глазах у него было только ясное небо. Чистейшая синева, ни единой мыслью не запятнанная.
– А левая половина у нас у всех така… у всех сестер… – продолжала баба-яга. – У середульной вот, нога тоже уже костяна… Прыдет время, так и меньша охромеет… никуды не денетса… На роду нам такое написано, между живым и мертвым мы обретаемса… дверь на тот свет стережем…
Говорить старухе становилось все труднее. Начинала она еще бодро, но постепенно речи замедлялись, промежутки межсловные становились все длиннее. Видно было, что Буря Перуновна все-таки очень стара, хоть и великая волшебница.
– А откуда вообще остальные бабы-яги взялись? – спросил Яромир. – Про Ягу я не знаю, врать не стану, а вот Овдотья мне самому теткой двоюродной приходится. Наша с братьями мать ей племянницей была. Так что и сама она, выходит…
– Да оно дело-то известное… – перебила Буря-яга. – Оттуда и берутса… беремса… Я ж спервоначалу-то одна была… да тяжко было… тяжко… здоровье-то не то уж было… Ученицу взяла… половину сил ей уступила… а той тоже тяжко показалос… она еще одну взяла, тож половину от себя отдала… Так уж и повелос с тапорых, что тры нас. Всегда тры. Я как стала ягой, так и держус с тех пор, не помираю, потому как сил все ж поболше, чем у двух других… а вот две други – у них поменьше, они сменялис не раз и не два ужж… Меньша – она всегда ближе к Яви… Свет и жизнь. Середульна – она всегда ближе к Нави… Мрак и смерть. А я – равновесие между ними… Как опора между чашек весов… Коромысло…
Дыхание Бури-яги стало совсем тяжелым. Она смолкла и приникла к жбану с квасом, стала жадно его потягивать. Синеглазка чуть поморщилась – от кваса отчетливо несло тиной.
– Что-то про коромысло я не понял, – нарушил тишину Иван. – Какое ж ты коромысло, бабусь? Ты бабка старая.
– Иванушка у нас молодец небольшого ума, – участливо сказал Яромир. – Ему на пальцах объяснять надо, иначе не поймет.
Баба-яга пожевала сморщенными губами, подумала, а потом на пальцах и объяснила. Отвесила Ивану леща – да с такой силой, с какой и воевода Самсон не лупил.
Княжич аж взвыл – не столько от боли, сколько от неожиданности.
– Кто умный – тот понял, – сварливо добавила старуха. – Кто дурак – тот сиди и блинцы жри. Молча.
Разобиженный Иван принялся дальше уплетать блины. Синеглазка, немного подумав, к нему присоединилась. Она тоже понимала от силы половину.
Явь, Навь… что это вообще? Блины со сметаной – они как-то ближе, понятнее.
– А что будет, если вы с сестрами исчезнете? – тихо спросил Яромир. – Все три.
– Ну шта будет, шта будет… – пожала плечами Буря-яга. – Не будет нас. Все будет, а нас не будет. Вот шта будет, коли ты исчезнеш?
– Грустно будет! – прочавкал Иван.
– Так вы же хранительницы, – не слушая его, сказал Яромир. – Проход между Жизнью и Смертью охраняете.
– Ну да. Охраням. Не станет нас – и прохода не станет. Нечаво будет охранять. Ты, Серый Волк, понапрасну не беспокойса – не было того прохода до нас, и ништо, жили же как-то, не тужили. Обычным людям оно и не видно вовсе, для них ништо не изменитса. Тепер особенно, когда Алатыря болше нетути…
Иван на этих словах аж голову в плечи втянул. Вдруг снова леща пропишут? У бабы-яги рука-то тяжелая.
Но бить она в этот раз не стала. Просто поведала, что Алатырь, дверь между Явью и Навью – это все разговор долгий, трудный, да и не к месту. То для чародеев важно, для кудесников. Простым людям они что есть, что нет.
– Мы с сестрами от навьев в числе прочего проход стережем… – прошамкала она. – Штоб живые в Навь не лезли, а мертвые – в Явь.
– Э, бабусь, плохо ты стережешь что-то! – предъявил Иван. – Мы с Яромиром только зимусь с целой ватагой навьев дрались! Чуть не померли там!
– За то Кашшея благодарите, – цыкнула зубом старуха. – Он мертвых повелитель, и зело сильный. Кого хошь с той стороны проташшит… вон, Кобалога даже приволок… зачем-то… сожрал мне все грибочки… хоча мне уж не надо болше…
Снова напившись квасу, Буря Перуновна совсем уже устало сказала:
– Но тепер и Кашшею тяжелше придетса… Алатыря болше нет, связи с Навью ослабнут… Волхвовать трудней будет… всем, не ему одному…
– А много вообще их сейчас на свете-то, всех? – пожал плечами Яромир. – Кащей один, да ты с сестрами. Ну старик Филин еще, может быть. Ну вроде еще пара замшелых по чащобам прячется. Ну может за морями-океанами еще сыщется кто. А так… все уж перевелись почитай.
– Верно, верно… – вздохнула баба-яга. – Волшбы на свете год от году все менее становилос… В былые-то времена волхвов-кудесников было – и-и-и!.. И не счесть. А сейчас по пальцам перечесть можно настояшшых-та, силных… А раз Алатыря не стало, то и совсем новых заводитса не станет-та…
Уже совсем трудно шевеля языком, она все же поведала, что связь между мирами поддерживается дивными вратами. Древесами волшебными, камнями ключевыми, да людьми особыми. Такими, как бабы-яги. Чем меньше такого в мире, тем меньше врат, тем трудней ходить в Тень, тем меньше в мире чудес и нечистой силы.
– Алатыря болше нет, – сказала старуха. – Мирового Дерева ишшо ранше не стало. Тепер толко вот мы с сестрами связь и храним.
– Это что, без этого всего вообще чудес не будет? – расстроился Иван. – Ни Жар-Птицы, ни вещей волшебных?
– Будут, никуды не денутса. Исчезнуть не исчезнут. А вот новые появлятса перестанут. Новых волшебников не будет. Их уже посейчас почти нет.
Вот теперь Иван огорчился не на шутку. Сам ведь такое сотворил, своими дурными руками. Алатырь свернул, Буян-остров утопил.
– Показательно, как один дурак может повлиять на судьбу тысяч мудрецов, – задумчиво сказала Василиса.
– Ну, волхвовать-та все едино можно будет, – сказала баба-яга. – И новых обучат можно. Толко… кому? Некому учит-та. Болше некому. Давно уж некому.
Она поведала, что есть три вида кудесников. Обученные, природные и пожалованные. Обученные перенимают свои умения у других кудесников, старых. Природные доходят до всего сами, озарением. А пожалованные получают силу от кого-то – обычно от какой-нибудь нечисти.
Но природные получаются, когда человека озаряет дикой волшбой – а такое и всегда-то редко случалось, а без камня Алатыря совсем случаться перестанет. Пожалованных тоже станет поменее, потому что без Алатыря и связь с Дальними Краями ослабнет, а беси всякие как раз оттуда являются.
Так что остаются только обученные. Но кому ныне учить-то? Подлинных ведьм да чародеев сохранилась горсточка малая, по медвежьим углам рассыпанная. Многие старые, последние годы доживающие. Хорошо, коли успевает ведун кому-то передать знания, а коли нет, коли впустую помирает? Неохотно волшбодеи мудростью-то делятся, скаредничают. Вот и повыведутся скоро из-за этой своей жадности.
Уже почти повывелись.
До середины ночи так сидели за столом и балакали. Блины ели, взвар морошковый пили. Когда бабкина снедь к концу подошла – самобранку расстелили, с нее угощаться принялись. Буря Перуновна все крутила и вертела каменное яйцо, цыкала зубом, щелкала его пальцем.
А потом… потом ночные посиделки нарушил рев и гул. За окнами на мгновение стало светло, лес вдали вспыхнул пожаром.
Конечно, все высыпали наружу. Иван, схватившись за кладенец, поднял голову – и уставился на словно треххвостую звезду. Та хвостами вперед уходила к небозему, а потом отвернула, пошла на второй круг.
– Змей Горыныч, – мрачно сказала Василиса. – Опять прилетел. Третий раз уже.
Иван сглотнул. Об этом самом страшном чудище Кащея он слыхал не единожды, конечно. Кто ж на Руси не слыхал? О нем тьма кощун сложена, детей малых пугают.
Но своими очами вот так увидать…
– А он сюда-то… нас-то…
– Не видит он бабкину избу, – ответила княгиня. – Не может найти, чары сильные наложены. Но всегда так не будет.
– Дракону надолго глаза не отведеш… – прошамкала вышедшая Буря-яга. – Мошш велика в ем… Колы пойдете дале, так берегитесс его…
– Куда дальше? – не понял Иван. – Мы ж вот, пришли уже. Ты, бабусь, яйцо-то нам отвори, что ты все канителишься-то!
– Пошли, доскажжу само важно, – застучала костяной ногой старуха. – Эх-ма… Не могу я яйцо-то это отворит… Не по силам мне… Кашшей, он… он хотел обезопасить не только самого себя, но и свою смерть. Он заключил заветную иглу в самый прочный ларец, какой только смог суметь создавать. Каменно яйцо. А штабы то яйцо было вовсе непробиваемым, связал его колдовской нитью с некой цацкою. Теперь и яйцо, и цацка неразрушимы… по отделности. Коли вдруг встретятса – оба разлетятса на осколышки.
– А что за цацка-то, бабушка? – терпеливо спросил Яромир.
– Того не знаю… Казна у Кашшея богатейшша, много в ней добра…
– Сыскивать незнамо что, значит… – вздохнул оборотень. – Задачка непростая, конечно… Ты ее нам точно никак не облегчишь, бабусь? Может, хоть что-нибудь еще знаешь?
– Кой-шта ишшо знаю. В Костяном Дворце та цацка. Ворожжила я на нее допреж приходу вашшого. Узнавала, где сыскиват. Воду, землю и ветер расспрашивала, с птицами, зверями и гадами говорила. Там она хранитса… обретаетса… где-та… внутре…
– То есть… это нам что ж… нам что ж… к самому Кащею теперь идти?! – заморгал Иван. – Прямо в его терем?!
– Ишь, догада какой, – усмехнулся Яромир. – Вот тебе за это ватрушка.
Ватрушку Иван сточил, конечно. Но на Яромира поглядел с обидою – даже Иван уже понимал, когда ехидный волчара над ним глумится.
Синеглазка с Василисой тоже известию не обрадовались. Василиса-то, впрочем, и прежде знала, что каменное яйцо так просто не расколется, но до последнего хранила надежду. Вдруг да выручит наставница и на этот раз. Вдруг да рассмеется снова своим жутким смехом, да и кокнет яйцо одним взмахом клюки.
Но нет. Не кокнула. И раньше бы не сумела, а нынче Буря Перуновна совсем плоха стала. Она и на печь-то уже влезть не пыталась, сидела ни жива ни мертва. Видно было, что отходит, что последние часы доживает. Одной ногой в могиле… конечно, она всегда одной ногой была там, но теперь уже в совсем ином смысле.
Об этом Василиса тоже и прежде знала. Давно поняла, к чему старуха ее готовит, для чего из болота извлекла и у себя поселила. И было ей такое доверие лестно, приятно, но в то же время и боязно.
Шутка ли – эдакую тяготу на себя взваливать?!
Иван с Синеглазкой, конечно, пока не поняли, что баба-яга умирает. Кончается прямо у них на глазах. Может, Яромир только что-то заподозрил. О сыновьях Волха и их дивных способностях Василиса слыхала многое, в том числе и от прежней своей наставницы.
– Слухайте меня, – угасающим голосом произнесла баба-яга. – К Костяному Дворцу отсель путь далек лежит. Через все Кашшеево Царство. Не по краешку ево, как ко мне вы шли, а по самой сердцевинке. Ворог там под кажным кустом. Змей Горыныч вас разыскиват. Сам Кашшей тоже разыскиват. Кобалог в покое не оставит. Булавки сестрицы моей меншой долго не зашшитят, им почитай кабзда ужа.
– Трудно будет, – согласился Яромир. – Подскажешь нам что, бабушка?
– Подскажу… Иная дороженька ест… Тожж трудна, да опасна, но там вас хоть никто не ишшет… А коли сгинете – так и не найдет вас никто…
Иван не понял, о чем речь, но шею словно ледяной водой окатили. А вот Василиса помрачнела, спала с лица. Она готовилась к тому, что предстоит, и долг свой понимала, но не нравилось ей это, до смерти не нравилось. Кабы сейчас все переиграть, вернуться в лето прошлого года, когда жив был еще Игорь – нипочем бы не стала творить все те глупости, что сотворила.
Кащей бы, конечно, все равно пошел бы войной на людской род. Содеянное Василисой стало ему лишь удобным поводом. Не с нее, так с чего другого бы начал. Не в этом году, так в следующем.
Но все равно скверно на душе. Кошки скребут.
– Так вот, слухайте меня, – продолжала тем временем баба-яга. – Есть в Костяной Дворец отсюда дорожка прямоезжа. Аккурат в само гнездышко. Токма ведет она не через живой мир, а через мертвый. Через Навь пройти вам придетса.
– А, через Навь, – улыбнулся Иван. – Ну это ничего. Это пустяки.
И улыбка на его лице застыла, как приклеенная.
– Ваня, Ваня, с тобой все хорошо?! – испугалась Синеглазка. Рукой перед его лицом замахала.
– Со мной все хорошо, – кивнул Иван, по-прежнему улыбаясь. – Лучше и не бывало. А мы как в эту Навь попадем-то?
– Живым туда путь заповедан, – угрюмо ответила Василиса. – Даже баба-яга одной своей волей дверь туда не откроет. Жертва нужна – и немалая.
– Я в прошлый раз половину себя в жертву принесла, – поделилась Буря Перуновна. – Ну да рассказывала ужо… А в этот раз… что ж… пришла мне пора совсем уходит… Заждалас ужо, тяжко… Только сила ведьминска и держит… Не могу уйти сама… должна передать… передать клюку…
Яромир вздохнул. Ему-то сразу стало понятно, о чем речь. А вот Иван с Синеглазкой таращились в недоумении. Смотрели, как становится Василиса на колени перед одноногой слепой старухой, как та ерошит ей волосы костлявыми пальцами и вкладывает в ладони шишковатую палку.
– Отдаю… – прохрипела Буря Перуновна.
– Принимаю… – прошептала Василиса Патрикеевна.
Искр между ними не пробежало, молний не сверкнуло. Но когда перешла клюка из рук в руки – то и словно часть жизни перешла из старицы в молодицу. Василиса вздрогнула, задышала чаще, а Буря охнула и словно еще сильней одряхлела.
– Откроешш проход тепер… – прошелестела она, явственно угасая. – Сумеешш… Смогешш… И бересту там мою передашш… кому следовает… Скажешш, шта ты тепер за меня…
– Прощевай, бабушка, – закрыла слепые очи Василиса.
– И ты прошшевай, внучка… – чуть слышно ответила Буря. – Не поминай лихом… Старайса… В лягушку не преврашайса болше… Не нужно тебе это тепер… не нужно…
– Она что, помирает, что ли?! – запаниковал позже всех дошедший Иван. – Это как?! Это почему?! Это зачем?!
– Время ее пришло, – глухо ответил Яромир. – Она нашего-то прихода еле дождалась, чудом дотянула.
– Так может, ее живой водой напоить?! – выхватил скляночку Иван. – Или в колбасу ее натолкать, а?! Она молодит, мы на кошках проверяли!
– Старик Филин же проверял – не работает оно на людях, – поморщился Яромир.
– Да и не одолеть молодильным зельям гнет тысячелетий, – добавила Василиса. – Слишком долго прожила. Всему свой предел положен.
Баба-яга испускала последнее дыхание. Протянув Ивану яйцо трясущейся рукой, она прошамкала обступившим ее людям:
– Я ведь… я ведь все ышшо помню, каким он был ранше… когда-то… Но то чудовишше, каковым он стал… Если это и впрямь то самое яйцо – сползуйте его, штабы покончит с Кашшеем…

Глава 18

Демьян Куденевич ворвался в Тиборск на рассвете. Два дня и две ночи скакал, почти не спешивался, коня едва не загнал до смерти. И хотя от ворот помчался он сразу к кремлю, сразу к князю, ни с кем по дороге не говорил, ни разу не остановился даже – весть каким-то образом разлетелась птицей.
Все в городе сразу же узнали – Кащей опять всех обманул. Явился в самом начале весны, гораздо раньше, чем ожидалось.
– Как так вышло? – стиснул кубок князь. – У нас же подсылы были. Лично от самого Кащея знато было – летом он выступает. Летом. Почему?..
– Не ведаю, княже, – устало ответил Демьян Куденевич. – Но воинство его уже там. На самом рубеже. Может, уже и границу пересекли, пока я сюда доспевал.
Глеб постучал пальцами по столу. Конечно, от восходных границ княжества до Тиборска путь не самый близкий. Верховому гонцу на быстрой лошади – и то два дня нужно, быстрей никак.
А войско, да еще такое обильное – оно гораздо медлительней. Ему за два дня такой путь не пройти.
Но за две седмицы – пройти. А если как следует поторопиться – то и за одну можно. А за седмицу и даже за две Глебу никак не подготовиться.
Он-то рассчитывал, что еще три месяца в запасе есть.
Полгода назад князь узнал, что затевает страшный сосед. Все эти полгода собирал людей, коней и оружие. Союзников искал по всей Руси и даже в иноземных царствах.
В иноземных царствах как-то даже легче получалось, чем у своих же родовичей.
И все едино – не успел. Не хватило времени. То ли Кащей с самого начала каверзу строил, ложные сведения подсылал, то ли в самый последний момент переменил решение, внезапно выступил.
Теперь уж и неважно, как оно на самом деле.
И все богатыри прочь отосланы, как назло. Нету ни Васьки Буслаева, ни королевича Бовы с его немецкими витязями, ни, что особо досадно, старого порубежника Муромца. Поляницы с башкирами тоже на помощь прийти не поспеют, не так они близко. О булгарском войске и думать незачем.
– Господи, да за что же мне это все?! – схватился за голову Глеб. – Пресвятая Богородица, как вышло, что именно мне досталась этакая погибель?!
Все еще стоявший перед ним Демьян Куденевич только руками развел. Что тут ответишь?
Действовать Глеб принялся спешно, безотлагательно. Даже бояр на совет созывать не стал – какой вообще толк с этих бородачей в кожухах? Только и умеют, что наряжаться пышно, да щеки важно дуть.
Нет, князь просто стал рассылать наказы надежным людям. Боярина Бречислава срочно вытребовал в кремль, да воеводу Самсона. Дружину приказал готовить к обороне. Во все города и веси вестовых бросил – чтоб являлись к Тиборску все, кто еще не явился. Конно, людно и оружно, как подобает.
За хлопотами прошло три дня. И за эти три дня Тиборск переменился до неузнаваемости.
О приближении Кащеева войска узнали все до единого. По улицам блуждали тысячи перепуганных людей, сбежавшихся в столицу со всего княжества. Надеялись на защиту стен. Кто-то собирал скарб, чтобы бежать дальше, на закат, в Новгород. Церкви ломились от народа, бабы, старики, да и крепкие порой мужчины непрестанно молились.
Вооружались тоже многие, впрочем. Князь приказал сжечь посады, а их жителей переселить внутрь крепостных стен. Если город будут осаждать, то деревянные постройки послужат врагу укреплениями.
Понравились такие княжеские указы далеко не всем. Кремль теперь с утра до ночи осаждали недовольные. Шумели, кричали, угрожали даже вздернуть князя на суку. Глеб, подходя к окну, краснел от гнева и орал в ответ:
– Заткнулись там живо, смерды! Я вас сам сейчас всех вздерну!
После этого на какое-то время все смолкало. Глеб князем-то был справедливым, милостивым даже, но когда приходилось – то и норов проявлял. Не робок был, крутенек.
Да и в конце концов, Тиборск – не Новгород. Это там народишко любит князей скидывать и на вече новых выкрикивать. Но в Тиборске таких глупостей отродясь не водилось. Под Берендеем престол никогда не шатался, а сын его и того крепче сидит.
Однако ж волнения в городе сейчас совсем некстати. Прекратить их нужно. Одни только кликуши чего стоят – десятки их объявились. Босые, с распущенными волосами, старухи и совсем молодые девки. Бегают по улицам, трясутся, падают, грызут землю, выкрикивают что-то бессвязное.
– Бабы, не прядите и печей не топите!.. – прямо сейчас доносилось в окно. – Святые апостолы являлись и не велели!.. Не треба больше, не треба!..
Тьфу. Глеб аж сплюнул, видя эту вопящую лахудру. Словно тоже нечисть Кащеева.
Пришлось даже выделить несколько дружинных, похватать смутьянов. Нечего острогу-то пустовать. А о том, чтоб не сеяли панику, князь издал указ и послал бирюча объявить о нем на вечеванье.
Пособляла со своей стороны и церковь. Архиерей по личной князя просьбе день-деньской со своими попами отчитывал беснующихся. Иных приводил в себя, возвращал к свету божьему отеческим увещеванием.
Других… других не выходило. Этих он просто лупил кадилом и материл.
– Что вы всё ровно дети малые? – вещал он на вечевой площади. – Кащейки убоялися, по щелям разбежалися! Пустой страх отриньте, смело в завтрашний день глядите!
– Так как же ж, батюшка! – кричали из толпы. – В завтра ж Кащей явится, не помилует!
– А вы не бойтесь! – махал руками отец Онуфрий. – Не бойтесь! Кащей – он что? Пустое! Видал я оного, в глаза ему смотрел – и жив! Жив! Не посмел он мне вреда причинить!
– Так то тебе! – упорствовал все тот же мужичок. – А мы-то что, мы пыль ему! Сожрет, не помилует, злодей проклятущий!
– И то, и то! – поддерживали его другие. – Зло же он! Зло чистейшее! Известно!
– Ну и что, что зло?! – гневно супил брови архиерей. – Что с того, неумные? Мир так устроен, что зла в нем много, и сие неизбежно! Нет добра без зла, как нет света без тьмы! Но даже бесовские существа и колдуны богоотступные не могут по определению являться плохими и сравнимыми с отбросами в месте отхожем, ибо они есть часть Мира и тень Добра. Посему и Добро без них не едино! И во славу единого Господа сия тень имеет место быть смотрима и за ней узреем Свет!
Здесь все наморщили лбы, стараясь уяснить, о чем батюшка архиерей глаголет. Уж больно мудрено закрутил.
Видя, что таким образом достучаться до христиан не выйдет, отец Онуфрий горько вздыхал и подытоживал:
– Если коротко и ясно: уверуйте во все, что говорит вам церковь! Ибо церковь от Бога, а Бог непогрешим! А кто не уверует – тот иконой по челу получит!
Вот эту нехитрую догму все вполне понимали и, вполне покойные, расходились по домам.
А назавтра снова высыпали на улицы и шумели.
Не сидел без дела и воевода Самсон. Этот исполнял другое веление князя – собрал всех гридней, всех детских, вообще всех крепких молодцов, и день-деньской копал с ними рвы. Эти работы начались еще осенью, но не слишком рьяно, чтобы Кащей раньше времени не прознал. А там и зима наступила, поневоле прерваться пришлось.
Но теперь, когда ясно, что времени осталось с гулькин нос, дожидаться тепла уже не можно. И рвы принялись копать с утроенной силой.
Змей Горыныч на них, конечно, будет чхать с утроенной силой, но не только же он сюда явится. Эта летающая крепость силищу имеет страшную, но у Кащея она такая всего одна.
А против иных войск рвы – вполне себе подмога. Особенно против дивиев. Слыхал воевода Самсон об этих железных хоробрах, даже и видать однажды приходилось. Могучие они и неуязвимые, но зато медленные и неуклюжие. Против них яма с кольями – лучшее решение. Коли провалятся, сами уже не выберутся, а вытаскивать – долго и тяжело.
Жаль, не все это понимали. Дружинники из боярских детей скулить вообще не переставали. То и дело начинали: а зачем?.. а почему?.. а что мы, смерды, что ли, заступами орудовать?..
– Тут вам не это, – терпеливо объяснял Самсон, награждая их отеческими затрещинами. – Оно тут не просто так, понимать надо. Пока противник рисует чертежи местности, мы эту самую местность меняем. Причем вручную. Противник от такого приходит в полное изумление и теряет боеспособность. Мы испокон веку так выигрывали битвы и побеждали в сражениях.
Проникались дружинные, снова брались за заступы.

А тем временем в Великом Новгороде гуляли по великому торгу два великих богатыря. Доблестный Бэв, граф Антонский, уже посещал сей славный город, но таков уж Великий Новгород, что его и дважды посетить не зазорно.
Купцов-то вокруг было, купцов – и-и!.. Отовсюду совали ткани яркие, бусы разноцветные, пряники печатные. Мимо мясных или зеленых рядов и пройти спокойно не выходило – с каждого лотка кричали, зазывали, покорно просили пожаловать.
На возвышении продавали и живой товар. Скотину всех родов и мастей, двуногую и четвероногую. Свиньи и бараны уходили по три куны за штуку, телята – уже по пять, голуби – по девять, жеребята – по пятнадцать, утки, гуси, лебеди и журавли – по тридцать, коровы – по сорок, лошади – по шестьдесят, а быки, собаки и кошки – по сто пятьдесят.
Дороже быков, собак и кошек была только скотина разумная, говорящая. Обычные мужики шли по двести пятьдесят кун, бабы – по триста, знающие какое-нибудь ремесло – по шестьсот, а тиуны или огнищные – по четыре тысячи.
Такого уже только боярину впору купить.
– О, я понимаю, – с умудренным видом остановился Бова. – Это есть торговля рабами.
– Сдурел, королевиц?! – возмутился Буслаев. – Какими еще рабами, ты цто мелешь, рожа латынская?! Отродясь на Руси рабов не бывало, да и не будет никогда!
– А это кто тогда?
– А это – холопы!
– А, вилланы! – догадался Бова.
– Вот ты темный целовек. Сказано ж – холопы. И вабще – цо рот разинул? Пошли давай, там Садко нас уже заждался небось. Все глаза выплакал, в окошко глядюци, да Васи Буслаева за ним не видаци.
Садко Сытинич, первый торговый гость земли Новгородской, глаз по Буслаеву не выплакал. Вовсе наоборот даже – глянул на него, ровно на мошку никчемную. Велел приютиться в уголке, да не отсвечивать без нужды.
И то сказать – народу-то в его хоромах собралась сегодня тьма, да все богатеи, все толстосумы. Купецкие старшины Великого Новгорода, гости из других княжеств, даже тороватые иноземцы. Надували щеки, трясли мошною, обсуждали друг с другом дела торговые.
Бэв сразу же подошел к старому своему знакомцу – олдермену двора святого Петра, который новгородцы именуют Немецким. Почитай лет пятнадцать через него идет почти вся торговля Ганзы с Русландией.
– О, юный д’Антон! – обрадовался ему старик. – Как давно мы не виделись! Как ты поживаешь, все ли у тебя хорошо?
– Все прекрасно, месьё Ольстен, – ответил Бэв. – Как идет торговля?
– Своим чередом, юноша, своим чередом. Зимние гости заканчиваются, скоро свернемся до лета. Из вашей Англии мне на днях пришла партия великолепной шерсти. А местные мастера, представляете, начали делать потрясающего качества дверные замки. Думаю, на них будет спрос. Кстати, вы еще не знакомы с моим новым ратманом?
– Не имел чести, – склонил голову рыцарь. – Как поживаете, месьё ратман?
Ратман сухо кивнул в ответ. Был он чем-то сильно недоволен, на олдермена своего косился, точно кислятины наелся.
И через несколько минут стало понятно – чем. Старшины Новгородского, Псковского и Гданьского купечества имели сегодня на повестке дня всего один, но зело важный вопрос – сколько помощи отправлять Тиборскому герцогу Глейфу.
Что помочь нужно – это все скрепя сердце признали. Умеренные войны торговле даже иногда полезны, но грядущая война обещает стереть всю Русь дочиста и двинуться дальше. Кому такое нужно?
И даже если не двинется, даже если с лица земли исчезнет только Тиборск. Это же не только город, не только люди. Тиборское княжество – это хлеб, это кожа, это лен. Это мед и сало, лес и железо.
А не станет Тиборска – и здравствуйте, упущенные прибыли.
Об этом всем и толковал торговым гостям Садко Сытинич. Те шумно сопели, ворчали и держались за мошны, словно раскошелиться с них требовали прямо тут же.
– Ну что же, братия, на чем порешим? – вопросил Садко. – Сколько кормов пошлем князю?
Молчание было ему ответом. Напряженное и недовольное. Платить купеческий люд не хотел, но и открыто отказать никто не решался.
– А ну как отсыплем гривен, а царь Костец все едино верх возьмет? – подал голос какой-то гость из Пскова. – Почем нам знать, что не пропадут зря денежки?
– Верно, верно, – согласился купец из Ревеля. – А если Кащей победит, да узнает, что мы врагу его помогали – так он сурово с нами обойдется. Оно нам нужно?
– И то, и то! – донеслись голоса с разных мест. – Пустое! Пусть цари да князья дерутся, а наше дело сторона! Мы люд торговый, не военный! Будем и с Кащеем дела вести, ничего!
– Да какая с Кащеем может быть торговля?! – воскликнул Садко. – Мы в лучшем случае будем платить ему дань! В лучшем случае!
– Ништо, ништо, договоримся, поладим! – загомонили отовсюду. – Мы эту дань и так всем платим! По семь шкур дерут!
– Да вы тут все оцумели, цто ли?! – возвысил голос Буслаев. – Да я вас сейцас порешу всех!.. Королевиц, подай-ка кистенек мой!
Верный кистень Буслаева, конечно, висел у него же на поясе. Но разгоряченный и даже слегка бухой, он об этом забыл.
А Бова, конечно, ничего ему не подал и подать не мог. Имелась у него и своя палица, да снаружи осталась, к седлу притороченная.
Так что детина просто грохнул по столу кулачищем и принялся орать на сжавшихся купчишек, как умел орать только Васька Буслаев.

А тем временем далеко от Новгорода, в граде Владимире точно так же грохнул кулачищем по столу Илья Муромец. Седые брови сошлись на переносице, глаза сверкнули гневом.
Стоял древний богатырь сейчас перед тремя князьями разом. Всеволодом, владыкой земли Владимирской. Петром, хозяином земли Муромской. И Мстиславом, правителем земли Смоленской. Двое последних явились к Всеволоду Большое Гнездо в гости, в стольный его град.
Этот стихийный совет князей заседал уже почти седмицу. Обсуждали понятно что. Все то же самое – Кащея и его козни. Заперлись ото всех с медовухой и белорыбицей, никого не принимали.
Но Илью Муромца приняли, конечно. Его попробуй еще не прими. Известно, что он в таких случаях делает – весь терем может по бревнышку разнести.
Случалось.
Ну и теперь нависал могучий старик над князьями и гудел, укорял их за трусость и нерасторопность. За то, что по сей день ни мычат ни телятся.
А те вяло отнекивались, отбрехивались. Всеволод Владимирский признавал с неохотою, что зятю надо бы и пособить, да кроме слов ничего не делал. Петр Муромский помнил, что его княжество к Кащею тоже довольно близко, так что и до него скоро дело дойти может, да на чудо надеялся.
А Мстислав Смоленский вовсе мурзился, да взгляд отводил.
– У нас, Илья Иваныч, своих забот полон рот, – неохотно сказал Всеволод. – Ты не подумай плохого, мы Глебке пособим, чем можем – и ополченцев пошлем, и снеди подкинем. Только не обессудь уж, а свои города нам защищать тоже надобно. Слышал ведь, что у меня тут в собственном кремле случилось? Целая ватага Кащеевых гридней на Змее Горыныче являлась! Как думаешь – бросить мне все, Владимир поганым на растерзание оставить?
– А у меня мор по селениям прокатился, – добавил Петр. – Знаешь, сколько народишку перемерло? Лихорадки ненавистные гуляют, как у себя дома. Змеи огненные полетучие давно уж озоруют. Брата у меня убили недавно подлейшим образом. Я сам тоже проказой захворал от ядовитой крови – только благодаря жене и вылечился. Да и мира в моих землях нету. Рязань, слышь-ка, отложилась, уже князем своим меня не считает. Пронск с нею бунтует, дерзости говорит. Что мне со всем этим делать прикажешь?
– А у меня, промежду прочим, тоже не все ладно, – сказал и Мстислав. – От Смоленска до Вязьмы в последнее время все тучи хмурые ходят, а с ними чертей стая летает. Дикой Охотой прозываются. Из поднебесья стрелами калеными постреливают, скот и смердов бьют почем зря, а кого и с собой уводят. Мне бы с ними сейчас разделаться, а не о тиборских бедах думать.
– Вот вроде бы умные вы люди, государственные мужи, а простой вещи не замечаете, – с укоризною произнес Муромец. – Не видите, что корень у всех ваших бед общий. Кащей Бессмертный. Ему голову с плеч снести – и сразу все невзгоды закончатся.
– Ну рязанцы-то не из-за Кащея от Мурома отложились… – пробормотал князь Петр. – Но в целом оно так, конечно… Может, и прав ты, Илья Иваныч…
– Да прав, конечно, – отвел взгляд и Мстислав. – Кащей – он… ну с ним дело известное… Там даже по внешности видно, что худой он человек…
– Всех князей созвать нужно! – прогудел богатырь. – Как в стародавние времена, при Владимире да Ярославе! Всю Русь единой силой выставить, без усобиц и разногласий! Тогда-то уж нам никто не противник – любого сомнем, раздавим!
– Что, прямо всех-всех созвать? – сощурился князь Мстислав. – И черниговцев, что ли? Ольговичей поганых?
– У вас-то с ними любовь давняя, известно, – хмыкнул князь Всеволод. – Только Илья Иваныч прав, сейчас не до внутренних разбирательств. О чем вы там на Черниговском съезде договорились, кстати?
– Да ни о чем, – буркнул Мстислав. – Галич они себе хотят. Да еще и Новгород-Северский. А по мне – жирно будет! Их Чернигов и без того земель непомерно забрал!
Слово за слово, князья принялись заниматься тем, чем занимались всю жизнь. Местничать. Спорить, кто старше, кто родовитей, чьи где должны быть земли. Вот уже и Всеволод принялся требовать у Петра передать ему в управление приграничное княжество Коломенское, кое всегда тяготело к его Владимиру, ибо по левую сторону Оки. А Петр, в свою очередь, кричал, что не токмо Коломну не отдаст, но и часть Владимирских земель по Правде следовало бы к ней присовокупить. До самого городишки Кучков.
– Может, тебе и этот Кучков тоже отдать? – упер руки в боки Всеволод.
– Да не, его-то ты уж себе оставь, Юрьич, – отмахнулся Петр. – Кому этот занюханный Кучков нужен, там всей славы – что батюшка твой в нем бухал однажды. А вот землицу, что до моей Коломны простирается…
– А шиш с маслом тебе не понюхать?! – сунул ему в нос кукиш Всеволод.
Кричать и рядиться таким образом князья могли очень долго. Илья Муромец устало вздохнул, не чувствуя в себе силы их примирить.
Неужто и впрямь конец Руси придет из-за того, что брат с братом овин не поделят?
Но тут двери распахнулись. В палату вбежал человечек в заплатанном платье и колпаке с бубенцами. Он удивительно ловко вспрыгнул на стол и одним пинком отправил в окно кувшин медовухи.
– Мирошка!!! – взревел Всеволод. – Ты что, душа скоморошья?! Собаками давно не травили?!
– Лаюшек побереги – пригодятся! Ведь у стен твоих враги – хотят драться! – скороговоркой ответил скоморох.
– Чего?.. – нахмурился Всеволод.
В палату несмело заглядывали и гридни, и челядь. Владимирский князь строго-настрого запретил мешать заседанию, и никто иной его приказа не нарушил бы. Но скоморох Мирошка… какой спрос с юродивого? К нему Всеволод относился снисходительно, желая иногда все же слышать неприятную правду.
Когда она исходит из уст дурака, то не так обидна.
– Что там за напасть на мою голову? – процедил сквозь зубы князь, накидывая корзно. – Вот не дай бог сызнова те бабы с саблями дорогу спросить явились!
Зимнее нашествие поляниц Всеволоду крепко запомнилось. Богатырки из полуденных степей целый день гарцевали подле владимирских стен, гикали зычно, глазки его ратникам строили. Воевода Дунай аж истомился – все просил князя выпустить его с дружиною на ворога.
Уж он бы им!.. уж он бы их!..
Но Всеволод запретил. Решил, что с бабами воевать – сраму потом не оберешься. Просто выслал к ним бирюча, спросил, чего надо. Узнав, что едут мимо, ищут Тиборск – с легким сердцем указал дорогу. Пускай о них у Глебки голова болит.
Интересно, добрались ли?
Но сейчас Всеволод с радостью бы снова увидел поляниц. Или хотя бы половцев. Да пусть даже татаровьев.
Кого угодно, что угодно… лишь бы не этакую страсть!
Внизу катался и бился в стены громадный шар. Высотой с терем о три поверха, с глазами, да еще и с пастями. Страшными, скрежещущими зубами.
Чудище кружило и кружило, врезаясь во все, что попадалось на пути. Избы, натыканные по владимирскому подолу, оно просто сминало, разносило по бревнам, как хороший таран. Кого если заставало внутри – без жалости пожирало.
Хорошо хоть, крепостные стены оказались ему не по силам. На века строилось, добротно. Но трещин круглая жуть понаделала немало, и одолеть ее никак не удавалось.
Пришлеца осыпали градом стрел. Кидали сулицы и дротики. Лили кипяток и вареную смолу. Но все снаряды просто застревали в мясистой шкуре, и тут же ломались о землю. Глаза были словно из каленого стекла, и от них все отскакивало. А кипяток чудовище выпивало своими зевами, да еще и облизывалось.
– Это как же с ним бороться-то?! – возопил Всеволод. – Это кто такой вообще?! Эй, там, стрелами огненными его пожгите!
– Кобалог это, Адская Голова, – тяжелым голосом произнес Муромец. – Не поможет тут огонь, встречался я с ним однажды. Открой ворота, княже, бой ему дам.
– Ах, да ведь точно! – обрадовался князь. – Илья Иваныч, вот уж верно – сама судьба тебя сюда привела! Воевода, распорядись там, улучите минуту удобную, дайте Илье Иванычу выехать!
– А может, и не надо выезжать-то? – вкрадчиво спросил молодой гридень. – Ты, княже, меня выслушай – у меня думка одна образовалась…
Всеволод пристально осмотрел парня с головы до ног. Лет девятнадцати всего, кудрявый, безусый почти. Так, наметились несколько волосин на верхней губе. За спиной – лук и тул со стрелами.
– Ты кто таков? – резко спросил князь. – Из моей дружины? Пошто без спросу влезаешь?
– Александром звать, исповедника твоего сын. Зимусь в гридни произведен, удостоился.
– А, помню тебя, кажись, – прищурился Всеволод. – Алешка Леонтьев. Ты вроде как Змею Горынычу стрелу в нёбо всадил. И чего ж ты там придумал, попович?
– А вот! – натянул тетиву хоробр. – Гляди!
Выпустил он стрелу метко. Точно в одну из пастей Кобалога вошла. Но сначала казалось, что на этом и все – вошла и вошла, проглотил ее Кобалог. Эта страхолюдина землю ела, камни грызла, смолу вареную пила. Что ему стрелка тонкая?
Ан нет. Не понравилось Кобалогу угощеньице. Помереть-то он не помер, но заревел недовольно, дым черный выдохнул.
– Ты, Алешка, в говно ее макнул, что ли? – спросил Всеволод. – Чего он орет так?
– Да не, княже, это соль обычная, да перец заморский, – ответил молодец. – Острая стрела получилась!
– Это ты умно придумал, хвалю, – кивнул князь. – Перца жалко, конечно, цареградцы за него сейчас втридорога дерут… но для такого уж дела не жалко. Эй, малой, сбегай на поварню, еще соли с перцем принеси сюда! Только не все бери, а то что мне потом, пресную репу жевать, как смерду?!
Через несколько минут Кобалога принялись обстреливать уже не на шутку. Держать рты закрытыми у него не получалось, и в них то и дело залетало все новое угощение. Разохотившийся князь принялся пробовать и другие пряности, велел доставить ему все острое, жгучее и соленое. Оказалось, что шафран, кардамон и гвоздика Кобалогу безразличны, а вот горчицу и имбирь он не полюбил даже сильнее перца.
– Тоже свой вкус имеет, – глубокомысленно молвил Всеволод. – Ишь.
Какое-то время Кобалог упрямился. Катался по-прежнему, колотился в стены, орал благим матом и угрожал страшными карами. Но в конце концов ему стало совсем уж невкусно, а стены Владимира поддаваться по-прежнему не поддавались. Сделал Кобалог еще один последний виток – и укатился вдаль.
Когда он скрылся за небоземом, все выдохнули с облегчением. Одолели чудовище, спровадили. Только радости все едино не было – ведь смертию-то Кобалог не помер и даже не поплохело ему толком. Так, соленого с острым накушался – вот уж беды-то. Отплюется небось, водичкой рты пополощет – да и вернется.
А коли и не вернется – то ведь не дома у себя сидеть будет. Еще куда покатится, к другому какому городу. А там стены не так прочны оказаться могут.
– Адская Голова тебя в покое не оставит, княже, – пробасил Муромец. – Не знаю уж, отчего он пробудился, но теперь всем худо будет.
– Ну и что мне делать с этим? – сварливо спросил Всеволод.
– А ты глаза зажмурь покрепче, да под лавку спрячься! – ласково посоветовал Мирошка. – Глядишь, и сгинут поганые, аки сон вчерашний.
– Язык у тебя больно острый, – недобро глянул на него князь. – В следующий раз тебя Кобалогу кинем. Может, тоже сгодишься.
– Нельзя меня Кобалогу кидать! – ухмыльнулся Мирошка. – Без меня при твоем дворе одни дураки останутся! И ты сам при них – князь дурацкий!
Князь аж побагровел от злости. Но сдержался, не стал срывать досаду на юродивом. Велел только кликнуть воеводу Дуная – дело неотложное, мол.

Неспокойно было сегодня синее море. Ходуном ходили волны, вздымались к тучам седые буруны. Но златоперый сокол крыльями резал потоки ветра, вонзался клювом в холодный воздух.
И не в таких непогодах бывал Финист. Не такие пучины видывал. Сбился давно со счета, сколько разных царств посетил.
Путешествовать вообще гораздо проще, когда вместо рук у тебя крылья.
Часами сокол-оборотень кружил над водой, Морского Царя кликал. Утомился уже.
Известное дело, коли дух-хозяин не восхочет, ты к нему не то что в гости не попадешь – увидеть не сумеешь. А Морской Царь – он тоже дух-хозяин, хоть и особливо серьезных размеров. По сути – просто очень важный водяной.
Но сын Волха Всеславича – не кто попало. Это обычные моряки могут хоть обкричаться – Водан-батюшка и ухом не шевельнет. А оборотня он хоть и долго мариновал, но все же принял, допустил в свои чертоги.
И принял по-свойски, по-домашнему. Стол велел накрыть, зелено вино выставил, тавлеи на доске расставил. Любил Морской Царь эту мудреную игру – и Финист Ясный Сокол тоже любил.
На мелочи великий Водан не разменивался, доску для игры большую держал. Аж на девятнадцать клеток по длине и ширине. По очереди Финист с Воданом кидали игральную зернь и переставляли тавлеи – у Финиста каменные, у Водана янтарные. Съедали их друг у друга, блокировали, запирали. Морской Царь все пытался провести своего князя в угол, но Финист каждый раз успевал закрыть ему путь, остановить, а в конце концов – полностью окружил своими тавлеями.
– Исполать, знатно ты меня подловил! – восхитился Морской Царь. – Но хватит уже играть – делу время, потехе час. Говори, зачем видеть меня желал, Волхович. И раз уж обыграл меня – обещаю любую просьбу твою исполнить. Не слишком дерзкую, понятно.
Финист помолчал, оглядывая подводные хоромы. Диво все-таки дивное – дно моря, вокруг вода плещется, рыбы плавают, а ему хоть бы хны. Ходит как ходил, дышит как дышал.
– Действительно, есть у меня одна просьба к тебе, царь Водан, – медленно произнес он. – Только вот опасаюсь, что ты ее и впрямь слишком дерзкой посчитаешь…
– Помочь с Кащеем совладать? – посмурнел Морской Царь. – Знаю, знаю я, чего тебе надобно. Только мне с Бессмертным делить нечего, ко мне он не сунется.
– С людьми тебе тоже делить нечего, – напомнил Финист. – Тебе суша не нужна, а нам – глубины твои. Дышать-то мы тут не можем.
– Оно так, – согласился Водан. – Потому и с Кащеем я ряду не заключу. Он ко мне за этим даже не приходил – знает, что люди мне не враги.
– Ну вот.
– Хотя как не враги… – задумался Морской Царь. – Они у меня рыбу ловят. Сети ставят. Жемчуг крадут.
– Но щедро за это платят.
– Платят, да… – хмыкнул Водан.
Люди действительно в некотором смысле платят водяным за разграбление их богатств. Собственными телами платят. Собственными лодками платят. Из человечьих ладей водяные делают себе избы, из кораблей – терема, а утоплых обращают в вечных слуг.
Ну а если вдруг девица какая захлебнется – быть ей русалкой, радовать водяного хозяина.
– Ты, Волхович, меня правильно пойми, – доверительно сказал Морской Царь. – Мы ведь не вы. Не живые. Не смертные. У нас мир-то другой – вроде и рядом с вами, даже где-то тот же самый… но другой. Вы там постоянно ссоритесь о чем-то, сражаетесь из-за всякого, убиваете друг друга… Знаешь, сколько у меня тут народу прибыло, когда киевляне и цареградцы что-то не поделили возле Искресту? От грецкого огня ночью светло стало!
– Подожди, а тот бой разве не днем был? – нахмурился Финист.
– Днем, ночью – какая разница? Я это для пущей красивости сказал. Главное, что свара случилась страшная – и безо всякого Кащея, заметь!
– Но если не ошибаюсь, ты там какое-никакое участие тоже принял, – усмехнулся Финист. – Разве не штормом ладьи Ярослава разметало? Почто вмешался, Водан-батюшка?
– Не вмешивался я, – сварливо ответил Морской Царь. – Мне что, уже и бури устраивать нельзя, коли там где-то ваши плавучие короба собрались? Не мое дело, где вы там поплавать решили – я в своей вотчине полноправен.
– Ну ладно, то дело давнее, – не стал спорить Финист. – Сколько там с той битвы минуло?.. лет полтораста уж? Тогда еще и батюшка-то мой не народился.
– А вот я уже был тут, – молвил Водан. – Я в этом море уже много веков сижу, вьюнош. Так ты сам рассуди – что мне до ваших сиюминутных драчек? Кого это все будет волновать через сотню лет?
Молча поклонился Финист Ясный Сокол. Не стал ничего возражать – что уж, если Морской Царь все для себя решил.
Вместо этого он неспешно оглядывал подводный чертог. Красиво тут было. Пером не описать, насколько красиво. Шторм наверху стих, вышло солнышко, и лучи его насквозь пронизывали морскую синь. Вода стала такой прозрачной, что аж мерцала.
И рыбы. В чертогах Морского Царя рыбы плавали свободно, словно вовсе не замечая, что вокруг стены и утварь. Повсюду сновали разноцветные султанки, прямо на полу лежали плоские камбалы, а под лавкой сидел блестящий морской кот.
И морские собаки тут были. Рыбы-катраны, любимицы Морского Царя. Одну он прямо на руках держал, почесывал острое рыло.
– Скажи мне напоследок одну вещь, царь-батюшка, – вкрадчиво произнес Финист. – Вот катраны эти твои… они ведь акулы, верно?
– Акулы, конечно, – кивнул Водан. – А что?
– А ежели они акулы – отчего такие мелкие и жалкие? Про них ведь если не знать, что тоже акула, так нипочем не догадаешься.
Морской Царь помрачнел, одарил Финиста взглядом исподлобья. Помолчав, неохотно сказал:
– Маленькое море у меня. Больше любого озера, конечно, но все едино – маленькое. И с другими морями соединено только Коровьим Бродом и Дарданской рекой. Да и за ними тоже не Окиан лежит, а всего лишь море Средиземное. Не добраться в мои владения ни рыбе-киту, ни морскому змею, ни кракену, ни большим акулам. А акул-то мне всегда хотелось. Остальные ладно, пусть их, а без акул и море не море. Вот и попросил я у Царя Царей хоть каких-нибудь. Ну он мне и подогнал вот этих… от щедрот…
Судя по выражению лица, владыка моря Русского был все-таки на царя Нептуна чутка… даже не обижен, а так просто. Держал в уме, что вот, он к нему с просьбой, а тот шуткой ответил.
– Зря ты так, царь-батюшка, – размеренно заговорил Финист. – Большое оно или не большое, дело десятое. Главное, что воды хорошие. И берега хорошие. И рыба вся хорошая. И люди вокруг хорошие живут. Конечно, размеры не те, рыб огромных нет, зато влияние какое! Все твоим морем пользуются – и торгуют, и странствуют… Да ты глянь, в каком оно у тебя месте расположено – это же, можно сказать, колыбель человечества.
– Ну уж прямо и колыбель… – проворчал Водан.
– Ну а ты сам погляди! – развел руки Финист. – К полудню у тебя Малая Азия. Там тебе и хетты, и мидийцы, а теперь, вон, цареградцы. К восходу у тебя горы Кавказские – а там тебе и грузины, и армяне, и другие славные народы. К закату горы Балканские – а там тебе и фракийцы, и македоняне, и болгары, и кто хочешь! А на полуночь у тебя – вся Русь! Шутка ли? Мало ли?
Принявший уже не одну чарку зелена вина Финист раздухарился, аж кулаком о стол ударил. И с горячностью продолжал:
– А рек-то, рек сколько в твои воды впадает! И какие все реки!.. Дунай, Днепр, Днестр, Дон!..
– Дон в Сурожское море впадает… – растерянно отозвался Морской Царь.
– Так а Сурожское море-то не твое, что ли?! – изумился Финист. – Оно глубиной-то в четыре сажени, там даже не Царь Морской, а водяной обычный сидит! Тоже твое и есть, вассальное!
– А ведь так! – возрадовался Водан. – Все так, прав ты, Волхович!
Конечно, все это, Финистом сказанное, Морской Царь и так прекрасно знал. Но услышать это из чужих уст оказалось неожиданно приятно.
Аж на душе потеплело.
– Вот так-то, батюшка, – вздохнул Финист. – Хорошее у тебя море, доброе, богатое. Любят его люди. И тебя любят.
– Благодарствую на добром слове… – шмыгнул носом Водан. В глазу старика что-то предательски блеснуло.
– Ну да ладно, – поднялся Финист. – Благодарю и тебя, что напоил-накормил. Будет случай – снова залечу, еще в тавлеи сыграем. А пока – прощевай, полечу. Дел невпроворот, сам понимаешь.
– Прощевай, Волхович… – медленно ответил Морской Царь. – Дорога тебе скатертью…
Сокола-оборотня он провожал долгим и задумчивым взглядом.

Глава 19

В печи пылал огонь. Трещали поленья, клубилось у потолка черное облако. Ни трубы, ни даже дымволока в древней избушке не было, дым уходил только через дверь.
Отодвинув заслонку, Василиса кинула в горнило лягушачью шкурку. Та сразу зашипела, расползлась на лоскутья.
– Помогите, – устало попросила княгиня, приподнимая за плечи бабу-ягу. – В земле хоронить нельзя, встать может.
Три дня прошло с тех пор, как умерла Буря Перуновна. Три дня Иван, Яромир, Синеглазка и Василиса провели в тесной землянке. Три дня Василиса не ела ничего и не пила. Сидела только у изголовья наставницы и что-то бормотала-ворожила.
Для чего это нужно, ее не спрашивали. Видно было, что не просто так, не из пустой слезливости. Провожала Василиса Патрикеевна бабу-ягу в последний путь – и сама бабой-ягой становилась.
Но сегодня она наконец закончила. Погляделась в зеркало, потерла устало виски, не глядя съела что-то из даров самобранки, и занялась похоронами.
В огромную каменную печь высохшая старуха уместилась легко. Иван невольно вспомнил, как полгода назад жег ее младшую сестру… жаль, не дожег, выжила карга.
Но эта уже мертва. И сгорела быстро. Даже запаха почти не пошло – словно не человека сожгли, а пук соломенный.
Одежда почти вся отправилась в огонь с хозяйкой. Только ягу из собачьей шерсти Василиса не спалила – оставила, накинула на собственные плечи. Про себя подумала, что надо будет простирнуть при случае – неизвестно, сколько ее бабка носила.
– Что, девка, ты теперь новая баба-яга? – спросил Яромир. – Так получается?
– Получается так, – ровным голосом ответила княгиня. – Василиса Патрикеевна буду, самая младшая.
– А самая старшая кто ж тогда – Яга Ягишна? – нахмурился оборотень. – Вот уж счастье-то ведьме привалило…
– Это просто о возрасте речь сейчас. Силы у нее с того не прибавится.
– Ну хоть так.
За окнами тем временем холодало. Со смертью Бури Перуновны спали многие ее чары – рассеялось вечное лето, и заветному саду быстро суждено замерзнуть. Хоть и пришла уже весна, но пока больше по календарю. Ночами по-прежнему задувает так, что поджилки трясутся.
Но что гораздо хуже – нет больше и чар оберегающих. Они и раньше-то не защищали ото всех и каждого – Карачун, вон, явился спокойно, – но с ними было все же безопаснее. А теперь… уходить надо, пока не воротился Кобалог или Змей Горыныч.
Но прежде чем покинуть избу навсегда, Василиса Премудрая в последний раз по ней прошлась. Осмотрела бросаемое хозяйство, прибрала к рукам все, что могло пригодиться. Мелкие полезные вещицы, коих полно в закромах любой ведьмы. Травки всякие кудесные, отвары пользительные, светильник зачарованный, еще кое-что.
И клюку, разумеется.
Почему-то ее взяла досада, что придется оставить квашню. Василиса всю зиму исправно пекла себе и наставнице хлебы и пироги, и были они вкусны, как все, что готовишь своими руками. На дне по-прежнему пузырится закваска – старая, многолетняя. Возможно, целые века она жила своей жизнью в этой кадушке, обновляясь с каждой седмицей, с каждым добавлением муки и воды.
Иван, Яромир и Синеглазка тоже совали повсюду носы. Богатырка особенно заинтересовалась ведьминской ступой – даже залезла в нее, взмахнула пестом на пробу.
Взлететь ступа не взлетела, но страшно затряслась, загудела – и поляница тут же выпрыгнула.
– Не трогай лучше, – посоветовала Василиса. – Своенравная она.
– Сможешь ее завести? – спросил Яромир, подходя ближе.
– Дело нехитрое, – пожала плечами Василиса. – Только вчетвером мы туда не втиснемся.
Это все и так понимали. У Бури Перуновны, в отличие от меньших сестер, ступа была не железная, а каменная – страшно тяжелая на вид. Но размера такого же – чуть выше аршина, да и не слишком широкая. Для одного человека нормально, но уже вдвоем – еле впихнуться, прижаться, словно муж к жене в брачную ночь.
Ну а вчетвером и думать не о чем.
– Да и не подлететь нам к Костяному Дворцу по воздуху, – добавила Василиса. – Издали засекут, жлезнокоготных коршунов спустят. Они иногда и сюда залетают, но это редко. А вот возле самого дворца их тьма-тьмущая.
– Эх, жалко… – вздохнул Иван. – Сызмальства охота в поднебесье полетать…
– Поднебесья не будет, – отрезала Василиса. – Подземной дорожкой пройдем, укромной. Через Навье Царство. Надевайте рубашки.
Крапивные рубашки она приготовила загодя. Три штуки. Сама кудель трепала, сама пряжу сучила, сама рубашки шила. Все пальцы веретеном исколола.
– А зачем они? – спросил Иван, натягивая свою.
– Защитят, – коротко ответила Василиса. – В них там безопаснее.
– А, здорово!.. а почему только три?! – нахмурился Иван. – Ты вот вроде и Премудрой прозываешься, а до четырех-то считать не научилась, что ли?!
– Вань…
– Что Вань, что Вань?! Я и то три от четырех отличу даже спросонья! Хоть и дураком кличут! А ты?!
– Не знала я, что вас четверо будет! – повысила голос Василиса. – Думала, что я, да ты, да этот еще, с хвостом! А на богатыршу твою не рассчитывала!
– Я могу и не надевать! – принялась снимать рубаху Синеглазка. – Так пойду!
– Оставь, – лениво отозвался Яромир. – Мне и без крапивных оберегов ладно.
– Уверен, Серый Волк? – с сомнением глянула Василиса. – Ну смотри, тебе виднее.
– Виднее, виднее, – усмехнулся оборотень. – А вот адамовой головы хлебнуть не помешает. Вань, где у тебя бабусин отвар?
Иван снял с пояса три баклаги и призадумался. В одной была вода, в другой – квас, в третьей – отвар адамовой головы. Но где что – он не помнил.
Скатерть-самобранка поила-кормила исправно, так что баклаги эти он не трогал с самого Тиборска.
Квас, наверное, уже выдохся…
– Фу, квас выдохся! – скривился Иван, опорожнив сразу половину. – Яромир, будешь?
– Не, не буду, – отказался оборотень. – Он же выдохся. Ты мне отвара лучше дай.
Отхлебнув из баклаги, он протянул ее Синеглазке, а та передала Василисе. Свежеиспеченная баба-яга недоверчиво понюхала и спросила:
– Это что, адамова голова?.. Вы ее где взяли?
– На Буяне-острове. Ты пей, пей – знать должна, как она действует.
– Да знаю уж… – приложилась к горлышку Василиса. – Лишним не будет, конечно…
– А кваса хочешь? – с надеждой предложил Иван.
– Нет.
Иван вздохнул и допил квас сам. Василиса же тем временем принялась… ворожить, кажется. Руками водила причудливо – точно танцевала, но вроде как и не танцевала. Туда пошла – сюда пошла. Плечом повела – рукой взмахнула. Из рукава высыпались хлебные крошки и куриная косточка, но Василиса сделала вид, что так и положено.
А потом она выдохнула и замерла. Иван участливо спросил:
– Не получилось? Ну ты не печалься, ты еще разок попробуй.
– Почему не получилось-то? – обиделась княгиня. – Мы в Нави. Дверь открой.
Иван открыл дверь, посмотрел наружу. Снова закрыл, обернулся и сказал:
– Мне тут не нравится.
– Терпи уж, Вань, – хлопнул его по плечу Яромир, выходя за порог. Следом вышли Василиса и Синеглазка с Иваном.
Княжича приходилось немножко подталкивать.
За порогом и впрямь была Навь. Избушка бабы-яги и здесь выглядела так же, как в Яви, но все остальное переменилось разительно.
Небо – многоцветное, на все лады переливается. А солнце – черное, словно дырку провертели.
И земля тоже не такая совсем. Расти ничего не растет – голо все, серо.
И туман стелется. Белесый, как молоко разбавленное.
В тумане тонул и небозем. Словно вовсе нету. Вдали виднелись деревья… кажется, деревья. Среди них что-то двигалось, колебалось чуть заметно. Неясные образы то вроде четче являлись, а то совсем пропадали.
Первые несколько минут все просто осматривались. В Нави не по себе было даже Яромиру – что уж о Иване с Синеглазкой.
Одна только Василиса держалась гордо, расправив плечи и вскинув голову. Она осуществила обряд немыслимой сложности. Сама. Без помощи. Раньше она о таком и помыслить-то не смела.
Выходит, она и впрямь теперь баба-яга. Настоящая. Не по названию, а по призванию.
– Ладно, – наконец произнес Яромир. – Неча на месте топтаться. Ты, девка, тут раньше бывала?
– Не бывала, – ответила Василиса.
– Это плохо. Ведь и я не бывал.
– И я тоже не бывал, – добавил Иван.
– Что, правда?.. – вскинул брови Яромир. – Вот это ты меня удивил сейчас, Ваня.
– Не, я правда не бывал, – заверил княжич.
– А жаль. А то б ты нам сейчас рассказал, как отсюда к Костяному Дворцу пройти.
– Здесь-то это как раз дело нехитрое, – сказала Василиса. – В Навьем Царстве направлений нет – только дороги. Следуй Тропой Мертвых – и придешь аккурат, куда нужно.
– А где она, тропа эта? – спросила Синеглазка.
– Да прямо под ногами у нас. Смотрите внимательнее.
И впрямь. Вот только еще все было в тумане, но стоило Василисе упомянуть тропу – и та стала видна.
Да хорошо так видна, ясно. Даже замерцала, засветилась по краям. Словно манила по себе идти.
– Ух ты, диво какое! – поразился Иван, резво шагая вперед.
– Нас-то подожди! – окликнул Яромир. – Потеряешься!
Иван только отмахнулся. Уже не помня, что совсем недавно боялся ступить за порог, он в изумлении таращился по сторонам, радовался чудесам того света.
Чудес-то хватало. С каждым шагом по тропе Навь раскрывалась все шире, представала все удивительней. Струились над землей тени, туманные образы. Порхали во множестве белые бабочки-мотыльки.
– Гляди, Яромир, бабочка! – потянулся за одной Иван.
– Не трогай! – прикрикнул оборотень.
– Да ладно, я только одну поймаю…
– Руки оторву!
– Да что такое-то, чего тебе, бабочки жалко…
– Не бабочки это, дубина! – возвысил голос Яромир. – То души человеческие. Те, что уже вернуться готовы, сызнова родиться.
– Охти мне! – заморгал Иван, аж за спину руки пряча. – Ты чего заранее-то не упредил?!
– Тебя упредишь, пожалуй… – вздохнул Яромир. – Уж больно ты непредсказуемый, Вань…
Василиса, которую переполняло чувство собственной значимости, важно подтвердила слова Яромира. Эти духи, предстающие в облике мотыльков – действительно старопреставленные. Беспамятные, безответные, почти совсем уже себя утратившие.
Иван так и вертел головой, ища других призраков, не таких бестолковых. Но те держались поодаль, к путникам не подступали.
Видно, отвар адамовой головы действовал. А может, крапивные рубашки.
– Вы к ним близко не подходите и не заговаривайте, – предупредила Василиса, заметив, куда он смотрит.
– А почему? – спросил Иван.
– Не знаю. Принято так.
– Ну вот… – расстроился княжич. – А я батюшку с матушкой повидать надеялся… Да брата еще…
– Так их здесь нету, – ответил Яромир. – Они ж у тебя крещеными были. Их в вашем христианском раю искать надобно… наверное.
– Мы тут все равно ненадолго, – добавила Василиса. – Я тоже с мужем повидаться не прочь, да некогда нам.
Здесь княгиня слукавила, конечно. Кого-кого, а покойного Игоря ей встретить совсем не хотелось.
Мало хорошего он ей сказать может.
Вот брата бы, Кирюшку… это да. Кто-кто, а он совсем ни за так пострадал, сестрой в грязное дело втянут был. Перед ним бы извиниться, прощения попросить…
Но он тоже вряд ли в Нави. Кирилл-Грамотей богомолец известный был.
Тропа Мертвых причудливо извивалась меж деревьев. Те протягивали кривые лапы, чуть заметно мерцали во мгле. На ветвях кое-где сидели вороны – черные и белые. Путников они провожали мертвыми взглядами – сверлили ими, точно буравами.
– Птицы Чернобога… – поежилась Василиса. – Их тут целые стаи…
– А они живые, что ли? – покосилась на них Синеглазка.
– Нет, конечно. Это мир мертвых. Живым сюда ходу нет.
– Как это нет?! А мы-то сами?!
– А мы сейчас тоже не совсем живые. Не совсем во плоти.
– Это как?
– Ну мы сейчас вроде как навьи наоборот, – попыталась объяснить Василиса. – Те – духи, временно облекшиеся в плоть, а мы – живые, временно плоть скинувшие.
– Сложно как-то! – наморщил лоб Иван.
– Голову лучше зря не ломай, она у тебя и так пустая, – участливо посоветовала княгиня. – Идемте лучше. До Костяного Дворца далече. А мы и дороги-то не знаем – тропа тропой, но все-таки…
– Вот что бы старой бабе-яге нас-то не обождать… – сердито пробубнил Иван, пиная камешек. – Знала ж, что мы тоже пойдем. Могла бы и посидеть возле избушки-то три денька… что, трудно ей было?
– Ты, Вань, не понимаешь, – покачал головой Яромир. – Явь и Навь – они не совсем симметричны…
– Сими-что?.. – перебил Иван.
– Не накладываются друг на друга. Это избушка бабкина и там, и здесь есть. А все остальное – оно очень разное. И это мы вот эдак перешли, ведовским способом. А она-то обычно ушла, как все. Так что и оказалась она здесь… ну вот совсем в другом месте.
– Ишь ты. А где?
– Того не знаю. У Пучай-реки, может. Или еще где. Я тут, такое дело, тоже раньше не бывал.
– Ничего, побываешь еще! – утешил его Иван.
– Мы и так уже тут, – проворчала Синеглазка.
На Ивана она поглядывала с легким недовольством. Не нравилось полянице, что будущий муж все время дураком себя выставляет. Перед Яромиром-то ладно – тот уж давно с ним, да и вообще наполовину волк. А перед другими-то?
С другой стороны – оно и неплохо, может. Зато уже ясно, кто в их семье голова будет. Синеглазку и мать, и бабка учили, что мужчине умным быть не следует, за него жена думать должна. Мужчина должен силен быть и статен, нравом добр и ликом пригож.
Этим всем Иван в полной мере одарен, так что нехватку ума можно и простить.
– Слушай, Патрикеевна, а чем ты теперь заниматься-то станешь? – спросил у Василисы Яромир.
– То ли не ясно? – покосилась на него княгиня. – Баба-яга я теперь.
– Только неправильная пока что, – простодушно добавил Иван. – Бабе-яге старой быть положено, страшной и колченогой. Ты скоро тоже такой станешь, да?
– Не очень скоро, – недобро прищурилась Василиса. – Но стану, конечно. Потом. Когда-нибудь.
– Вань, не перебивай, – попросил Яромир. – Я речь не о том держу. Ты заниматься-то чем будешь, ягая баба?
– Чем все яги занимаются, – сухо ответила Василиса.
– А чем они занимаются? – терпеливо спросил Яромир.
– Яромир, да ты сам не знаешь, что ли? – удивился Иван. – За ягодами ходят, грибы сушат, детей в печи жарят… хотя это вродь только середульняя… только середульняя же?
– Да, Ваня. Только Яга Ягишна. Она та еще ведьма. Но ты не лезь, а? Я Патрикеевну допытать пытаюсь, чем баба-яга по сути занимается. Грибы, ягоды – это все дела бытовые. А из важного-то ты что делать будешь?
– А из важного я кустодийничать буду, – ответила Василиса. – Стеречь переход между Явью и Навью. Хранить границу, как Буря Перуновна до меня хранила, как Яга Ягишна и Овдотья Кузьминишна хранят. Ты, Серый Волк, вроде как и так это знаешь.
– Знаю, конечно, – кивнул Яромир. – Чать не в лесу родился. Только в чем это заключается?
– Яромир, погоди, – снова перебил Иван. – А ты разве не в лесу родился?
– Вань, я не волк на самом-то деле! – аж дернулся Яромир. – Ты думаешь, меня волчица родила?! Прекрати перебивать!
– Ты чего злой-то такой сегодня? – обиделся Иван. – Не в духе, что ли?
Василиса пристально посмотрела на Яромира и невольно позавидовала. Ничего себе у него выдержка. Полгода с Ванькой-Дураком странствует и не прибил его до сих пор.
– Ни в чем особенном это не заключается! – поспешила она ответить, пока Иван снова не влез. – Я сама по себе теперь – как живая дверь. Просто живу себе, колдую помаленьку – и вот она и на запоре, ничего неположенного сквозь проход не пропускает.
– А чего там такое неположенное может пройти? – заинтересовался Иван.
– Да что… всякое… духи нечистые в основном… вот как этот вот.
Через Тропу Мертвых прошмыгнул карла-уродец. Завидев путников, он нагнулся, хихикнул, издал непотребный звук и сверкнул единственным глазом. Торчал тот не там, где у людей, а аккурат между ягодиц.
– Видите? – указала Василиса.
– Яромир, а Яромир, а это кто такой вообще? – прошептал Иван, глядя вслед удирающему карле.
– Тебе-то какая печаль? – пожал плечами оборотень. – Идет себе куда-то, ну и пусть идет. И нам бы тоже лучше идти.
– Может, лучше поедем? – предложил Иван. – Ты тут перекинуться сможешь?
– Не стоит мне здесь лишний раз перекидываться, – сказал Яромир. – В Нави у этого последствия могут быть… нехорошие.
Тут Яромир слукавил. Он понятия не имел, что там будут за последствия, и будут ли они вообще. Просто ему не сильно хотелось везти аж троих. Одного Ивана – это ничего, хоть он и здоровый, как лось. А троих… ну его к бесу, он все-таки не мальчик уже. Спину потом ломить будет.
Так что пришлось Ивану топать пешком. И был он тем не очень доволен. Отвык княжич на своих двоих подолгу шагать, крепко отвык.
Да и не привыкал он к такому никогда. Чать не смерд. Он княжеского роду, сызмальства в седле.
Синеглазка тоже без коня скучала. Но не роптала, рожу не кривила. Терпеливо вышагивала, внимательно глядя по сторонам. Было вокруг хоть и спокойно вроде, да и отвар адамовой головы действовал исправно, но ухо она держала востро.
Не шутка все-таки – Навье Царство.
Тут даже деревья пугают, морок наводят. Издали – словно тоже призраки, туманно-белые. А поближе подойдешь – и ничего, обычные деревья. Но только те, на которые прямо сейчас смотришь – а краем глаза-то заметно, что остальные по-прежнему расплываются.
Жутко.
Да и вообще видно плохо. Темень вокруг кромешная, пусть и солнце прямо над головой.
Хотя какое оно солнце-то, коли черное? Может, оно наоборот совсем.
– Тут всегда так темно? – наконец спросила поляница.
– А духам свет без надобности, – откликнулась Василиса. – Им и в потемках ладно. Даже лучше, чем на свету. А гости с Яви тут редки.
Синеглазка только поежилась.
Огромно и удивительно оказалось Навье Царство. Бескрайние просторы его ни в какую сторону не кончались, и только Тропа Мертвых тянулась путеводной нитью. Шли путники лесами дремучими. Шли болотами вонючими. Чудищ видали и духов волшебных, но не смотрели в их сторону, от главной цели не отвлекались.
Долго так пришлось шагать. Часы. Возможно, целые дни. Никто не мог сказать, сколько уже минуло времени. Есть хотелось, но выносимо. Спать хотелось, но выносимо. Иван бы охотно прилег и вздремнул, но остальные нещадно его подгоняли.
Прошли мимо каменного идола. Изображал он старца с посохом и повязкой на глазах, а у левой его ноги сидел ворон. Иван спросил, кто это – ответа не последовало. Ни Яромир, ни Василиса идол не признали. Разве что Синеглазка предположила, что сие Чернобог, но так, просто чтобы не смолчать.
Но идол оказался не просто так, а вместо путеводного знака. Извиваясь и петляя, Тропа Мертвых привела в конце концов к некоему жилью. Посреди туманного леса одиноко стояла изба – да и не изба, а избенка. Полуразвалившаяся, с покосившейся крышей, но окна в ночи светились.
И то не была избушка охотника-бобыля или еще какого отшельника. Над дверью висела вывеска – рыжая птица в пламени. А у порога, в мутной луже, валялся… дух, наверное. Только выглядел он таким земным и настоящим, как умеют только бывалые питухи.
– Призрачная Корчма, – негромко сказала Василиса. – Мне про нее наставница рассказывала.
– Внутрь идем или мимо пройдем? – спросил Яромир.
– Внутрь! – заявил Иван. – Ты глянь, какая у них курица жирная на вывеске! Вкусная, наверное!
– Это феникс, сукамля!.. – процедил питух из лужи. – Феникс!..
– Чего сразу сукамля-то?! – возмутился Иван. – Феникс и феникс, я разве против?! Я и феникса сожру! Он вкусный, Яромир?
– Не знаю, не пробовал, – ответил оборотень, поднимаясь по крыльцу.
Внутри оказалось… просторно. И одновременно тесно. В крошечной избушке каким-то образом уместилась целая ярмарка. Сотни, если не тысячи людей сидели за сотнями, если не тысячами столов – ели, пили и гомонили.
При появлении живых они резко замолкли, уставились почти хором, а потом снова зашептались. Зябко как-то стало от стольких взглядов, неуютно. А ну разом кинутся?
Не кинулись. Посверлили глазищами мертвыми, потаращились, да и снова есть-пить принялись. Видно, не такая уж тут диковина – гости с Яви. Невидаль, конечно, не каждодневное, да уж не настолько, чтоб от собственных дел отрываться.
А еще на всю корчму оказался один-единственный подавальщик. Наверное, сам корчмарь. Закутанный в саван, прикрывший лицо птичьей личиной, он каким-то образом поспевал всюду.
Аж глаз дергался – так быстро корчмарь перемещался от стола к столу.
– Вот это мастак, – уважительно мотнул головой Иван. – Почти как наш виночерпий. Эй, хозяин, гости к тебе!..
Корчмарь объявился незамедлительно. Возник у самого плеча княжича, проникновенно заглянул в лицо и вкрадчиво спросил:
– Чего изволите?
Иван аж отшатнулся и малость побледнел. А Яромир хмыкнул и сказал:
– Нам бы дорогу узнать. Можно тут присесть где-нибудь?
– Туда садитесь, у окошка, – указал корчмарь. – Как раз место освободилось.
Синеглазка протерла глаза. Она могла бы поклясться, что секунду назад свободных мест там не было. Вообще никаких мест не было – яблоку негде упасть.
Но теперь есть. Приземистый дубовый стол и четыре стула. Как раз для них.
И едва они уселись, как корчмарь выставил перед каждым по миске. Ивану – целую жареную курицу, Синеглазке – селедку и маринованные опята, Василисе – печатный пряник, а Яромиру – жаркое из ягненка.
Не обделил и питьем. Два больших кувшина поставил – один с медовухой, другой с молоком.
– А чем это от вас несет таким? – спросил он, принюхиваясь к путникам. – Не адамовой ли головой?
– Ага, мы отвар пили! – радостно ответил Иван.
– А, то-то от вас воняет, как от дохлых псов. Я вас лучше в углу посажу.
В глазах у всех на миг потемнело – и вот, они и впрямь сидят уже не у окна, а в самом углу. Там, где всего темнее.
Иван почему-то ощутил обиду. Словно мокрой тряпкой по лицу хлестнули.
Поставив на стол благовонную свечку, корчмарь проворчал:
– Еще и рубашки крапивные натянули зачем-то… Наслушаются всякой чуши…
Василиса сделала вид, что ничего не слышит.
Иван тоже пропустил все мимо ушей. Его вниманием полностью овладела курица. Облизнувшись, он схватил ее за ножки… и получил по рукам от Яромира.
– Живым в Нави нельзя ни пить, ни есть, – тихо напомнил оборотень. – Иначе навсегда тут останешься.
– Да как это так?! – заныл Иван. – Яромир, ну ты чего?! Ну что я тебе сделал-то?!
– Это не мои правила. Не я их выдумал. Хочешь – жри что хочешь, только потом не пеняй, что не упреждали.
– Да ну тебя! – не мог оторвать взгляда от курицы Иван. – А в отхожее место-то можно хоть?! Я квасу дюже выпил!
– Нельзя, – отрезала Василиса. – Терпи.
– Правда нельзя, или ты просто Ваньку дразнишь? – спросил Яромир.
– Да не знаю я! – огрызнулась юная баба-яга. – Не учили меня этому наставницы! Кто вообще баклагу кваса перед походом в Навь херачит?!
– Так я же, – раздраженно ответил Иван. – Ты дура, что ли? Я ж при тебе пил.
Глядя на недоступные яства, княжич нахохлился и осунулся. Он перестал понимать, почему они вообще зашли в эту корчму, зачем не прошли мимо. От нечего делать Иван достал яйцо с Кащеевой смертью, принялся крутить его и вертеть.
– Может, где-нибудь тут его запрятать? – предложил он. – В Нави-то оно будет действовать на Кащея, али как?
– Будет, разумеется, – поморщилась Василиса. – Дай-ка мне его, кстати, погляжу.
– Ты ж глядела уже, – протянул яйцо Иван. – Не нагляделась в первый раз?
Василиса невнятно что-то проворчала, пристально изучая яйцо. Она надеялась, что теперь, став бабой-ягой, сумеет узреть что-то новое. Незримое доселе.
Хотя бы пронизать взором каменную оболочку. Узнать, что там под ней скрывается. Василиса знала, что игла, но иглу эту ей нестерпимо хотелось увидеть.
Не вышло. Кащей Бессмертный зачаровал свою смерть неодолимо. Никакая сила не могла проникнуть через эту скорлупу, никакие чары.
– Держи, – протянула Василиса яйцо обратно. – Храни надежно. Дырок-то у тебя в карманах нету, надеюсь?
– Я не настолько дурак! – возмутился княжич.
Но на всякий случай проверил. Мало ли. Дело-то нешуточное.
Яромир тем временем куда-то отлучился. Иван сердито подумал, что в отхожее место. Его-то обманул, ехидный волчара, а сам пошел.
Но нет. Яромир отправился расспрашивать корчемных гостей, узнавать дорогу к Костяному Дворцу. Говорили с ним не очень охотно – чуяли живого, сторонились.
Да и адамова голова заставляла духов воротить нос.
Вернулся оборотень несолоно хлебавши. Втайне он надеялся встретить тут отца, Волха Всеславича, но так ему Доля не улыбнулась.
Зато с другой стороны вдруг пришла нежданно. К столу подступил дух из старых – огромный, дымноволосый, с почерневшим лицом и пылающими очами. Уставившись на меч Ивана, он пророкотал:
– Не Самосек ли вижу пред собою?
– А тебе какая забота? – схватился за меч княжич.
– Не трону, не печалься, – ответил дух нараспев. – Не мог не подойти. Клинок сей помню хорошо. Пожалуй, даже слишком. Убили им меня. Жестоко, беспощадно.
– Это не я! – торопливо сказал Иван. – Я тебя не знаю!
– Не знаешь, правда это. Можно ли присесть?
Не дожидаясь ответа, дух плюхнулся за стол. Пятый стул вырос, как из воздуха.
– Исполать, – запоздало произнес Яромир. – Как звать-величать, гость дорогой? Представься уж, сделай милость.
– Забыл. Забыл я имя, – опустошенно сказал дух. – Давно я тут. Лишь прозвище свое я помню. Прозвали Огненным Щитом. И Пламенным Копьем когда-то называли.
– Ого, – невольно приподнял брови Яромир. – Неужто тот самый?
– Наверное, тот самый, – с легким сомнением кивнул Огненный Щит. – Ты слышал обо мне? Хорошее или дурное?
– Дурного больше, – честно признался оборотень. – Это же ты убил царя Прохора и его сына, богатыря Росланея?
– То я был, кажется. Или не я, быть может. Не помню, много я кого убил. А этот меч убил меня. Сюда я потому и подоспел – орудье услыхал убийства. Владел им богатырь… да как же его звали…
– Еруслан Лазаревич, – напомнил Яромир. – Вань, помнишь, я тебе рассказывал?
– Не, не помню, – пожал плечами Иван. – Все разве упомнишь?
– Ладно, неважно. Еруслан тоже уже давно в могиле.
– Всему конец приходит, – согласился Огненный Щит. – Он мертв, я тоже мертв, и вы мертвы однажды станете. Мечи людей переживают. Жив Самосек, и снова служит людям. И мой клинок жив тоже, Аспид-Змей.
– Ого, так это Кащей твоим мечом дерется?! – изумился Иван. – Ух ты!
– Моим, хоть мне сие не в радость. Просил я мне во гроб клинок сей положить. Но не случилось так. Не выполнили просьбы. Похищен Аспид-Змей и снова служит злу.
– Ты, верно, хорошо его знаешь, клинок-то этот, – задумчиво сказал Яромир. – У него нет ли каких-нибудь слабостей?
– Зачем сие вам знать?
– Кащея победить! – рубанул Иван. – Очень надо!
– Есть слабости у кладенцов, – ответил Огненный Щит. – У каждого свои. Одиннадцать их было… иль больше даже. Но было то давно. Одиннадцать мечей преславных, что службу верную несли. Утеряны, утрачены, забыты. Из них четыре вовсе плохи стали. Испорчены и прокляты. Аспид-Змей мой среди них.
– А это как же так вышло? – заинтересовалась Синеглазка. – Колдовство злое?
– Не колдовство. Деяния людские. Негоже кладенцу дурной руке служить. Коль зло творят им – злом же обернется. Был Аспид-Змей преславным кладенцом, но почернел в руках царя Ашоки. Пятьсот голов боярских он срубил – и свет погас в клинке когда-то чистом. Уж проклятым он дальше перешел. Ко мне таким попал. А от меня – к Кащею.
– Занятный сказ, – кивнул Яромир. – Но что насчет слабостей-то? Есть ли?
– Добро сильнее зла, – сказал Огненный Щит. – И черный кладенец преславному уступит. Клинки скрестили я и Еруслан – и разрубить не смог мой Аспид-Змей его меча. Щербину получил. А я погиб бесславно.
– Щербину?.. – живо заинтересовался Яромир. – И где она у него?
– Чуть ниже середины. Двумя ногтями ближе к рукояти.
– Иван, вот это тебе придется запомнить накрепко, – взял княжича за рукав оборотень. – Забудешь – прибью.
– Да не забуду, не забуду…
– Повтори!
– Э… да я… Яромир, ну ты чего?!
– Повтори, сказано!
– Двумя ногтями ниже рукояти! – засопел Иван.
– Не ниже, а ближе! – легонько хлопнул его по затылку Яромир.
– Да я так и имел в виду, я оговорился просто! Ты чего, Яромир?!
– Ничего. Не вздумай забыть.
К Костяному Дворцу у Огненного Щита тоже дорогу узнали. Оказалось, что идти нужно все по той же Тропе Мертвых, и так до тех пор, пока не дойдешь до Пучай-реки. Тропа Мертвых к ней ведет… как и любая дорога в Нави.
Ну а за Пучай-рекой уже рукой подать.

Глава 20

К Тиборску шли люди. Много дней уже. С восхода в основном, но и с других сторон света тоже.
Хотя с восхода – особенно измученные и напуганные.
Они спасались от рати нелюдей. Катящейся по городам и весям лавины. Кащеевы слуги жгли, грабили и убивали. Не щадили ни женщин, ни детей, ни стариков.
Двигались они медленно. Не торопились. Им и без того осталось небогато – Кащей уж полгода вымаривал Тиборское княжество. Невея-Лихорадка с сестрами прошла по всем селам, вхаживала в каждую избу – и сбирала кровавую дань. Тех, кто устоял перед заразой, пожрали потом упыри и прочая погань.
Кащеева рать шагала уже по руинам.
Но дать Тиборску время подготовиться Кащей не собирался. Пока основные силы тянулись по лесам и полям, к столице отправились летучие отряды. Быстро налететь, сжечь Тиборск – и спокойно уже потрошить княжество.
Сегодня утром они стали видны со стен. Далеко еще, на самом небоземе – но уже видны. Несколько часов – и будут тут.
Воевода Самсон ходил по вышкам с кряхтеньем, самолично проверял котлы с варом и смоленые жаровни. Не остановит врага, но хоть пощиплет.
Каждого гридня он тоже проверял самолично. Выдвигал мечи из ножен, пробовал ногтем на заточку. Щупал звенья кольчуги, щелкал по зерцалам, придирчиво осматривал шлемы.
– Воевода, у тебя точно других дел нет? – спросил князь. – У меня в дружине две тысячи голов – ты каждого собрался проверять?
– А куда ж без этого, княже? – вздохнул Самсон. – Я этим усатым лбам заместо мамки и няньки. Каждому самолично сопли подтираю.
– Ну я еще понимаю отрокам или детским, – покачал головой Глеб. – Эти молодые еще. Но гридням-то. Мечникам-то. Там же иные не моложе тебя.
– Княже, я же вот тебя не учу княжеством править? – поморщился Самсон. – Ты меня тоже не учи. Я, чай, еще при твоем отце воеводой был. Знаю, наверное, что делаю.
– Ладно, положусь уж на тебя, – вздохнул Глеб. – И то хорошо, что не зимой воевать будем. Мерзкое дело – война зимой.
– Тоже ненавидишь срать на морозе? – понимающе глянул Самсон.
Князь посмотрел на воеводу, хотел что-то сказать, но передумал. Махнул рукой и полез по лестнице – время поджимало, а дел было еще столько, что не продохнуть.
Внизу его сразу же поймал Всегнев Радонежич. Старый волхв схватил Глеба за рукав и настойчиво заговорил:
– Глеб Берендеич, обожди, скажу что важное! Было мне видение сегодня!
– Что еще за видение? – с недовольством отозвался князь.
– Приснился сам Даждьбог – с трезубцем в деснице и солнцем светлым в шуйце. И лик его пресветел был. И рек он мне: «Натрите ваши медные щиты песком – да станут они, яко зеркало. И отражусь я в каждом щите!»
– У нас щиты-то не медные, – напомнил князь.
– Даждьбогу сколько лет-то? – посмотрел на него с укором волхв. – Ты уж его прости, что не следит за всеми новшествами. Ты о главном думай, в корень зри.
– А ты зачем мне его под нос суешь? – отшатнулся князь. – Это что за корешок такой?
– Да это Петров батог. Ты пожуй, он бодрости прибавляет.
Князь с сомнением пожевал сушеный корешок. Был тот горек и неприятно пах, но в голове и вправду словно прояснилось.
Глебу же всю ночь спать не довелось. И пытался прикорнуть хоть на часок, да все шли, стучались со всякими заботами.
В Тиборске за последние дни вооружили всех мужчин и даже некоторых женщин. Выставили на защиту всех, кого только могли – и все равно на многое не надеялись. Понимали, что запереться и держать осаду долго не выйдет.
Это против обычного ворога Тиборск – что орех в скорлупе. А Кащей придет – так велеты ворота вышибут, Змей Горыныч огнем с небес пожжет. Город большей частью деревянный – запалят со всех сторон, тяжко будет.
Чтобы хоть как-то уберечься, спешно запасали воду. Чаны везде поставили, кадки, ведра. Крыши мокрой соломой выстлали – немного проку, а все лучше, чем ничего.
Песок бы не помешал. Да где ж его взять столько в начале весны?
– Что слышно? – спрашивал Глеб на ходу у Бречислава. – Башкиры да поляницы подоспеют ли?
– Гонцов отправили, – ответил боярин. – Но ждать нечего. Никак не поспеть им вовремя, княже.
– Значит, будем стоять сами. Ты, Бречислав Всеславич, здесь оставайся, за детьми и женами нашими присматривай. На тебя город оставляю – больше не на кого.
– Надежен будь, княже, – кивнул боярин. – Пригляжу. Ты только уж сразу за стены-то не кидайся, обожди.
– Не вчера родился, – поморщился Глеб.
Он торопился. Время утекало, как вода сквозь пальцы. И то ладно еще, что Змея Горыныча в небе пока не видно – это не войско еще, а пена на волнах. Крыло татаровьев, крыло людоящеров, еще что-то разрозненное…
И дивии. Железная стена дивиев. Вот медленные они, неповоротливые, а к тиборским стенам подоспели среди первых. Видно, потому, что шли прямо вперед и только вперед, не распыляясь по малым деревенькам, не отвлекаясь на татьбу и похоти.
За дивиями виднелась еще и перевозная махина. Страшных размеров стенобитный баран. Подвешенный на железных цепях, вылитый из чугуна, он мог не то что ворота – сами стены тиборские размолотить.
Под стать барану были и баранщики. Три огромных велета, Горыня, Дубыня и Усыня. Каждый в два человеческих роста, с непомерной тяжести оружием за плечами.
Их секиру, палицу и меч обычному человеку и не поднять, пожалуй.
– Сколько ворота продержатся, коли эти ударят? – мрачно спросил Глеб воеводу.
– Да нисколько, – с горькой честностью ответил Самсон. – С первого раза вышибут. Конечно, попробовать можно не подпустить… Горыныч-то не прилетел пока…
– Ага, – кивнул князь, высматривая средь поганых бояр и воевод.
Самого царя Кащея там тоже не было. Не соблаговолил явиться. Дивиев, татаровьев и людоящеров вел его старший воевода – могучий Тугарин Змиуланович. В косую сажень ростом, в шлеме-шишаке, с огромной зазубренной саблей, он восседал на таких размеров жеребце, что велету впору.
Еще князь заприметил длиннобородого карлу. Судя по богатой одежде, был то важный боярин. А судя по тому, что он парил в воздухе – еще и колдун.
– Джуда, проклятый… – пробурчал волхв Всегнев. – К Кащею переметнулся, выродок…
– Знаешь его? – повернулся Глеб.
– Не знаю и знать не хочу, – отрезал Всегнев. – Ты бы стрельцов кликнул, княже. Пущай собьют пташку-то.
Джуду и без того уже взяли на прицел. Шесть гридней разом достали стрелы из тулов – да не простые, а травой колюкой окуренные. Все прямо в карлу угодили, ни одна мимо не прошла.
Угодили – и запутались. Бородища Джуды взвилась, точно живая, прикрыла хозяина от стрел. Те застряли в волосах, а потом колдун встряхнулся – и все осыпалось.
– Вохь уоп’куа! – ругнулся на непонятном языке колдун, швыряя в стрельцов дымящийся кувшинчик и тут же отлетая подальше. – Ввум-ай йохь дитх!
Дым из кувшинчика выметнулся во все стороны – и целая дюжина человек истошно закричала. Царапая себе лица, ничего не видя, они заметались, сталкиваясь и падая.
– Кке-ке-х-хе-хе-е!.. – мерзко засмеялся Джуда, отлетая прочь.
– Ростом с вершок, а как нагадил! – зло покривился Самсон. – Еще стреляй в него, ребятушки!
Новые стрелы Джуда тоже отвел собственной бородой. Еще и покривился глумливо – дурачье, как есть дурачье! Надеются сразить могучего Джуду из обычных луков! Они бы еще кетменями в него пошвырялись, неразумные!
Вернувшись к своим, старый колдун хохотал еще долго. Аж трясся от смеха, пересказывал Кащеевым слугам подробности.
Увы, взирали на него недоуменно, слов не понимали. Мало кто здесь знал цова-тушский, родной язык Джуды. Еще меньше говорили на древнем и прекрасном каджвархвали. Кащей приставил к нему толмача из татаровьев, но тот где-то затерялся.
Джуда этих косоглазых и не различал толком.
– О чем лопочет этот полулюдь? – гортанно спросил Тугарин.
– Восхваляет твое мудрое руководство, о каган, – ответил нашедшийся толмач. – Нижайше просит известить, что запершиеся за стенами не сильны и не смогут долго тебе сопротивляться.
– Без него знаю, – ответил людоящер. – Эй, громадные! Сюда идите!
Над ним нависли три велета. Огромный Тугарин рядом с ними был так же мал, как карла Джуда – рядом с ним.
– Первыми пойдете, – велел им каган. – А мы уж за вами, когда вход отопрете.
Бросать в бой своих ящеров Тугарин не спешил. Здесь, в закатных землях, весна началась недавно, ночи еще студеные, да и дни не теплы. Людям, с их горячей кровью, это все равно, а вот у ящеров кровь холодная, им зимой биться несподручно. Стынут они, движутся медленней, соображают туго.
Но зима закончилась. И хотя до летней жары еще далеко, людоящеры уже боеспособны. Стоят в строю, словно легионеры древнего К’Наа. Когда Тугарин был мал, мать порой говорила ему сказку о этом королевстве ящеров.
В детстве Тугарин мечтал однажды его возродить. Вернуть былую славу. Снова воздвигнуть крепости на вершинах гор и смело устремить взгляд в небеса. Построить волшебные корабли, что умеют полететь к самим звездам.
Начало этой мечте будет положено сегодня. Вот этими тремя великанами, одетыми в шкуры. Дубыня и Усыня тяжело шагали вперед, катя исполинский баран, а Горыня прикрывал их щитом. Шкуры велетов толще медвежьих, но если стрела угодит в глаз или окажется отравлена – придется плохо.
– И-эх!.. – грохотал Дубыня, набирая разгон. – Раз, два!..
– У-ух!.. – вторил ему Усыня. – Три, пять!..
– И четыре! – встрял Горыня. – Четыре забыл!
Не очень умны были эти братья. Горы сворачивали. Дубы с корнями вырывали. Реки запруживали. А вот умом похвалиться не могли. Может, и впрямь еще и кровь асилков в них текла.
Правды доподлинной они и сами не знали.
– Бум-бум-бум-бум!!! – все громче орал Дубыня, катя баран.
– Бац, бац, бац-бац-бац!!! – орудовал щитом Горыня.
За ними следили тысячи глаз. Татаровья гикали и веселились, людоящеры недобро щурились. А тиборчане смотрели напряженно, как на светопреставление.
Воевода Самсон до последнего надеялся, что чугунный баран угодит в один из рвов или волчьих ям. Вырыли их к восходу от стен преизрядно – весь посад перекопали. Но велеты то ли чуяли их звериным чутьем, то ли удивительно им везло – но избежали они всех, ни в единую не провалились.
Они ухитрились обогнуть даже большую западню перед самыми воротами. На нее воевода возлагал особенные надежды – но тщетно. В последний миг углядели что-то три брата, отвернули в сторону.
Видно, вешки заметили, которыми границы отметили, чтобы самим не провалиться.
– Хитрые, кабаны! – ругнулся Самсон, взмахивая рукой. – Лей вар!
Со стен полился кипяток, полетели камни – да велетам они не опасней града оказались. Добежали, докатили барана и со всего размаха ка-а-ак шарахнули!..
Проломили с первой же попытки, как и думалось. Прошибли толстенные створы, как бересту. Протолкнули страшный баран внутрь – а сами с топотом побежали назад.
– Куда, почто?! – гаркнул им вслед воевода.
Он-то уж разбередил себя, со злостью думал, как ворвутся эти три облома в город – да и напорются на рогатины. Хоть и двухсаженного они роста, да против сотен гридней не сдюжат – насадят на пики, запыряют, как огромным ежом.
Ан нет!.. Не дураки оказались, не поперли только втроем! Дело сделали, город распахнули – и обратно!
А к стенам уже шагали дивии. Неспешно, размеренно, точно железная волна. Тяжелые и неуклюжие, они-то как раз то и дело проваливались в рвы, застревали там на кольях, цеплялись за осыпающиеся края. Но рвов было не так много, чтобы погрести всех.
Их же все вырыть надо было. Замаскировать. Колья на дне вкопать. Да потом еще и присматривать, чтобы народишко не проваливался. А то свернет пьяный с тропы, ребенок не туда забежит, али просто тетка Пелагея путь к куме срежет – вот тебе и беда случилась.
Сколько уж успели, столько и наготовили.
Воевода переглянулся с князем. Что делать дальше – они обсуждали не един день. Все решить не могли – запереться ли в пределах города, навязать бой на его улицах, либо выйти и встретить врага в чистом поле. У обоих путей свои были достоинства и недостатки.
– Веди дружину, Самсон Самсоныч, – глухо приказал Глеб. – Не станем прятаться.
Воевода махнул рукой и с кряхтеньем полез вниз. Грузный, пузатый, был он уже тяжел, чтобы по лестницам порхать, как отроки. Ему лучше в седле, да с саблею.
В седло он и поднялся. Стиснул поводья, оглядывая выстроенных гридней. Те стояли перед обрушенными воротами, боязливо на них глядели. Шутка ли – такая силища под Тиборском!..
Страх, правда, из глаз выветривался. Вдоль строя семенила старушонка в собачьей яге – Овдотья Кузьминишна. Баба-яга черпала из ведерка отвар трын-травы, каждому давала отпить – и так уж после этого сразу храбрости прибавлялось!..
Передние гридни уже разве щиты не грызли. Не терпелось выскочить, выпрыгнуть, разметать нелюдям клочки по закоулочкам!
Но не так много баба-яга набуляхала трын-травы в отвар. В чистом виде коли б хоробры его пожевали – так уже бежали бы к врагу с матерным криком. Оружие бы на ходу побросали – зачем оно, голыми руками в землю вобьем!
А вот в виде зелья эта жидкая храбрость подействовала не так сильно. Страх ушел, но здравомыслие осталось. Гридни по-прежнему помнили, что они гридни, по-прежнему видели перед собой воеводу и слушались его приказов.
И сейчас он приказал им выходить за ворота.
И хотелось бы остаться здесь, перед нешироким проходом, куда войска разом не войдут, где можно будет их удобно разить – да не тот противник снаружи стоит. Чугунный баран – не единственная боевая махина Кащея Бессмертного. От царя нежити не запрешься, не спрячешься – он, поди, сами стены на головы обрушит.
Лучше уж так. Сразиться в открытую, пока здесь не все войско Кащеево, а лишь малая его часть.
А там, глядишь, башкиры с поляницами подоспеют – может, что и сладится…
– Выходь, вои!.. – гаркнул Самсон, выпячивая пузо. – На усобицу ретивую, на сечу священную, шагом сту-упай!..
Конно, людно и оружно выезжали тиборские бояре. Выдвигались в боевые порядки, поднимали прапорцы и копья. А впереди словно появилась другая стена – шагающая стена из железа.
Дивии, эти безобразные кованые латники. Они приближались. То тут, то там появлялись бреши, когда они проваливались во рвы, но оставалось еще слишком много.
– Вздеть щиты! – гаркнул Самсон. – На пле-ечо!..
Конные, пешие – все подняли щиты. Блестящие, насколько возможно. В едином порыве их направили к солнцу – и лучи отразились, как от зеркал.
Дивии замерли и зашатались, их линия расстроилась. Железные, без глаз, с одними только прорезями в шлемах – они однако ж видели. И отраженное солнце их ослепило.
– Ярое копий преломление!!! – заревел воевода, первым подавая пример.
Дивиев не били мечами. Не секли стрелами. Их с разгону тыкали копьями. С разбегу, в конной сшибке. Пронзить все едино не выходило, но толкнуть, заставить повалиться – да.
А упавший дивий уже далеко не так грозен. Он словно перевернутая черепаха. Снова подняться ему можно, но трудно и непросто.
А иные падали во рвы – и эти выбывали из битвы надолго.
Удачным оказался натиск. Воевода Самсон аж хохотнул при виде того, что творят его молодцы. И выдумка с щитами пригодилась.
Жаль, успех был мимолетным. Ровно один раз успели вломить дивиям, пока те шатались ослеплены. А потом… потом ряды людоящеров раздвинулись, и вышло из них чудо-юдо. Человек не человек, козел не козел. На груди словно секиры лезвие, шерсть сосульками спадает, а уж запах!.. Выгребные ямы так не пахнут, как это непотребие!
– М-ме!.. – гаркнул страхолюд. – Ме-ме!.. МЕ-МЕ-МЕЕЕЕЕЕ!!!
Истошный вопль накрыл поле, хлынул невидимой волной. И каждый, кто его слышал – затрясся осиновым листом. Даже старый Самсон почувствовал себя вдруг мальцом-несмышленышем, захотел к маме удрать, под юбками ее спрятаться.
Только на тех не подействовало, кто отвар трын-травы пил. Эти хоть и вздрогнули, да не побежали.
А вот остальные все – побежали. Даже лошади захрапели, прочь ринулись с безумным ржанием. Словно не блеянье козла-уродища услышали, а рев Змея Горыныча.
– Спасайся!.. – раздавалось даже от закаленных хоробров. – Спасайся, кто может!..
– Мы все тут помрем!.. – завыл какой-то отрок. – Ма-а-ама-а!..
– Я тут твоя мама! – дал ему оплеуху Самсон. – Сопли подотри, щенок!
Внутрях у него по-прежнему все колотилось. Необоримый страх никуда не делся. Вот уж когда воевода пожалел, что сам трын-траву пить не стал, решил сберечь трезвость мысли.
Но оно и к лучшему. Сейчас он на себе понимал, что там творится в головах дружинных. Разделял их ужас. Только сумел его преодолеть – а значит, сие возможно и для остальных.
И еще Самсон кое-что заметил. Козлище стоит впереди всех прочих Кащеевых выродков. Татаровья с людоящерами тоже назад пятятся. Иные руки к ушам прижимают.
Похоже, им от этих воплей тоже нестерпимо страшно. Верно, умеет чудище свой вопль направлять, разить в нужную сторону, да только кто позади держится – те его все равно слышат. Может, не так сильно, но все же и они перепуганы до полусмерти.
Одни только дивии даже не шелохнулись. Как шагали, так и шагают. Мечами машут. Подняться пытаются, из ям вылезти… много их провалилось-то.
– Ободри дружину, Самсон Самсоныч! – гаркнули над плечом. – А я упырем рогатым займусь!
То Демьян Куденевич подъехал. Гарцуя на огромном жеребце, Божий Человек так выглядел, что сразу ясно – ему никакая трын-трава не нужна. Он, верно, вовсе не чувствовал, что там какая-то нечисть разоряется.
– Эй, убогий! – крикнул богатырь теперь уже рогачу. – Ты что, юродивый?! Чего впереди войска выскочил и орешь, как дурак?! А ну, сюда иди!
Сам он своих слов толком не слышал. Был Демьян Куденевич, конечно, очень храбр. Очень смел. Но и очень неглуп он был – а потому заткнул уши заглушками из сырой земли. Так что воплей чудища до его ушей вовсе не доносилось – и мчался он к нему безо всякого страха.
Очокочи уставился на него бараньим взглядом. Рикирал дак слишком привык, что когда он кричит – все разбегаются. Не только люди. Животные разбегаются. Нелюди разбегаются. Даже боги разбегаются – во всяком случае, нимфы. Ткаши-мапа уж точно улепетывала впереди собственного визга.
А этот не убегает почему-то. Странно. Он же не дивий, не железный. И не царь Кащей, которого напугать невозможно. Но не убегает.
Очень странно.
– Мммммммееееееееее!!! – издал лучшую свою трель Очокочи. – Ммммммееееавааа!!!
Теперь даже позади него все стали разбегаться. Человеки и людоящеры прыснули во все стороны. А этот всадник как скакал, так и скачет – словно вовсе не слышит ничего.
Ладно. Очокочи его и так разорвет. Он и без панического вопля могуч и волосат.
И когда Демьян Куденевич подлетел вплотную, когда уже взмахнул мечом – неуклюжий вроде бы сатир успел отпрыгнуть. И тут же скакнул навстречу, подался вперед всей грудью, распорол бок лошади и схватил богатыря страшными когтями. Вырвал его из седла, да так швырнул – землю вспахало.
Полгода назад тут бы и конец Демьяну пришел. Был он тогда еще старцем немощным. Былинкой перешибить можно. Но вроде и ерунда – яблоко простое, – ан после него сила вернулась та же, что в юности была.
А в юности был Демьян Куденевич среди тех хоробров, что в одиночку против войска выходят.
И сейчас вскочил он легко, мечом крутанул, на Очокочи бросился. Сошлись они в молодецкой сшибке – один клинком рубит, другой когтями рвет, зубищами клацает. Все норовит к груди вострой прижать.
Очокочи еще и пасть все раскрывал – видно, кричать продолжал, пытался страху напускать. Но того Демьян Куденевич не слышал. А вот вонь из его пасти чуял – да так чуял, что едва харч не выпростал.
То-то сраму было бы богатырю.
По кольчуге текла кровь. Страшные когтищи то и дело прорывали ее там и сям, ломали стальные звенья. Сам же Демьян никак не мог удачно ударить – а одного удара ему бы и хватило. Силы рукам не занимать, да и меч добрый, булатный.
Но когти у этого рогатого упыря – не самое худое. Зубы у него пострашнее, то сразу видать. За руку цапнет – так сразу и отхватит. А коли не отхватит, так уж верно отравит – вон смрад какой. Загниет рука.
И вплотную к нему не подходи. Пырнет своим топором на груди – и конец.
А тут еще оказалось, что даже и меч-то эту тварь не берет! Удалось таки богатырю рубануть его, рассечь бок – ан оттуда даже крови толком не выступило!
Видно, и впрямь упырь! Мертвяк оживший!
А казалось, что хуже уже и не придумать.
– М-мак-ма-ма!.. – злорадно заблеял Очокочи. – М-меа!..
Смех этот козлиный Демьян не услышал, но рожу глумежную видел преотлично. Сошлись его брови на переносице. Не любил богатырь, когда в честном двобое насмешничать начинали.
Саданул он мечом сызнова – аккурат в живот вонзил. Аж кишка наружу высунулась.
Сморщенная кишка-то. Черная. И кровь густая на ней, смрадная.
И подыхать Очокочи даже не подумал. Пуще того – рванулся резко, самим собою же клинок защемив, да и вырвал его у богатыря из рук. Остался Демьян Куденевич безоружным.
Будь кто иной на его месте – тут бы и упокой спели. Но Божий Человек не оплошал. Пока не ринулся к нему сей козломорд, пока длилась секунда его злого ликования – шагнул Демьян сам навстречу.
Шагнул – и сунул руку в разинутую пасть.
Да и тут тоже не промедлил. Прежде, чем Очокочи успел сомкнуть челюсти, схватил богатырь нижнюю – и рванул что есть силы!
А сила в его руках таилась немереная. Хрустнуло в башке сатира, треснуло – и осталась нижняя челюсть в длани человеческой. Да еще и с частью гортани, с доброй ее половиной.
Завыл-заголосил Очокочи. Даже его такое проняло, не живого и не мертвого. Заблеять снова попытался, панический вопль свой издать – да выдал только хрип.
– Бллль!.. – чуть слышно пробулькал Очокочи.
В глазах чудища отразился животный ужас. Всю жизнь пугающий всех вокруг, сейчас он сам стал до смерти напуган. С мечом в животе, с оторванной челюстью, он резво отскочил – и припустил наутек.
Так побежал, словно сама смерть за ним гналась.
Демьян Куденевич и дернулся было вдогонку, да проклятый козлище и его ведь тоже крепко потрепал. Всего изорвал, кровь уже в сапогах хлюпает. Еще немного – и кончатся силы у богатыря, рухнет израненным.
А бежит-то Очокочи прямиком к своим. Вон, татаровья уже гикают, кричат что-то истошно – иные уж и навстречу скачут.
Так что богатырь, припадая на одну ногу, потащился в другую сторону. Лошадь его ускакала, возвращаться пришлось пешком.
Тем временем у тиборчан дела шли все хуже и хуже. Солнце зашло за тучу, и блестящие щиты больше не слепили дивиев. А бить их зрячих оказалось стократ тяжелее. По трое и четверо гридней гибло, прежде чем удавалось даже не убить – только повалить одного дивия.
Да и остальные пошли в наступление. Поскакали на русов татаровья, пошли строевым шагом людоящеры. Копья выставили в едином порыве. Наводящий ужас Очокочи более их не сдерживал.
А тут и еще что-то прикатилось! Размером с терем, похожее на огромную голову без шеи! Это несуразное чудище с ревом врезалось в дивиев, а потом и в русичей. Да как принялось кружить, в землю вколачивать пеших и всадников!
Луки и копья его не брали. Застревали в толстенной шкуре, сгрызались страшными пастями. В рвы он тоже не проваливался – слишком здоров был, катался по ним, как по желобкам.
Тугарин стоял на холме, глядел из-под ладони на беснующегося Кобалога – и губы его кривились в холодной улыбке. Людоящеру нравилось смотреть, как бегут теплокровные. Как гонители становятся гонимыми.
– Вперед! – коротко бросил он, первым подавая пример. – Стоптать их!

Глава 21

По небу летели навьи. Безмолвно, как ветер. В облике черных птиц они сигали вниз, оборачивались людьми… хотя какими людьми? Чем-то похожим на людей. Отдаленно.
Пока солнце скрывают тучи, навьи могут ходить и днем. А тучи сегодня будут до заката – да и завтра тоже, и послезавтра.
Уж этим Кащей озаботился. Облака двигались, точно живые – со всех сторон наползали на солнце, прятали его за черным паром. Вздев длань с березовой палочкой, бессмертный царь направлял их. Погонял, как пастух овец погоняет.
Не всегда Кащей был черным колдуном. До того, как стать Бессмертным и засесть в Костяном Дворце, он немало постранствовал и немало всего перепробовал. Вела когда-то и его дорога приключений. Был он бесстрашным воителем, был и славным воеводой. Целые рати водил, бывало, целые царства себе завоевывал.
И теперь он вновь вел рать. Несметную рать нелюдей и мертвецов. Вдали уже показались стены Тиборска, слышны стали звуки битвы. Звон тысяч клинков и свист стрел, гремящие шаги дивиев и грохот катающегося Кобалога.
Выходит, Тугарин все-таки не сдержался. Бросился в сечу, не дожидаясь остальных. Хотя наказано ему было не спешить, не тратить напрасно силы. Не безмерное войско у Кащея.
Хотя в сравнении с горсткой русичей – безмерное. Весь небозем заслонило. Больше воев Кащей привел, чем жителей во всем этом Тиборске – а ведь это еще и не все, основная часть до сих пор только подтягивается.
Глядя на эту прорву, князь Глеб почувствовал, как внутри все леденеет. В сегодняшней битве он потерял уже четверть дружины. Другие три четверти покамест целы, но сколько они продержатся, когда сюда подойдет сам царь Кащей?
– Что делать будем, княже?! – тревожно воскликнул воевода. – Отступаем за стены, к детинцу?!
– Отступаем, – кивнул Глеб. – Но не к детинцу. Там верная смерть. На полудень отступаем. К Владимиру.
– Как к Владимиру?.. – заморгал Самсон. – Это… что… ты что… Глеб Берендеич, ты что говоришь такое?! Тиборск бросить?!
– Если погибнет Тиборск, но сохранится войско – княжество еще можно будет отстоять, – тихо сказал князь. – Но если не останется войска – следом погибнет и Тиборск, и все княжество.
– Но люди-то как же, посадские?! – разинул рот Самсон. – Дети, жены, старики?! Глебушка, голубчик, не погуби!
– Пошли гонцов, воевода, – велел Глеб. – Пусть бегут, что есть мочи, пока Кащей далеко еще. Какое-то время поморочим его, поводим за собой.
– Да куда им бечь-то?!
– На закат. К Сухоне-реке и дальше, к Новгороду. Туда проклятый не скоро еще доберется.
Воевода сморщился весь, скривился. Сорвал шлем с седой главы и шваркнул оземь. Да княжьей воле перечить не стал – споро подозвал отроков, разослал с поручениями. Предстояло бой оставить, Тиборск оставить – с позором бежать куда ноги унесут.
Благо нелюди вроде как поутихли. С появлением царя Кащея змеиный каган своих отозвал, назад отвел. Дивии тоже приостановились, развернулись, попятились. Дали передышку.
Оно и понятно. К чему теперь им сражаться, свои жизни терять? Вон какая страшная силища подошла. Да еще и с навьями, с умертвиями. Они как накатят все разом – так просто раздавят.
Дружина стала собираться вокруг князя с воеводой. Молодые бояре кричали, горячились – многие и не подчиниться пытались. Шутка ли – дома бросить, семьи бросить!
Повысив голос, Глеб вещал, что не бросить, а спасти! Они-то в одну сторону пойдут, а мирный люд – в другую. Кащей – не дурак, на баб с детьми не кинется, пока близко вои с оружием стоят.
И пока он за ними гоняться будет – остальные далеко уйдут.
Убедило это далеко не всех. Дома-то все равно сгинут. Разграбят их, пожгут. Все нажитое пропадет.
– Оно так и так пропадет! – рявкнул князь. – Теремов нету уже, считай! Забудьте о них! Любой другой путь – погибель не только изб, но и животов наших!
На висках Глеба вздулись жилы. Время поджимало. От Кащея пока ничего не слышно, войско его несметное замерло в паре верст к восходу. Но передышка недолго продлится. Вот сейчас они там разберутся в положении, выяснят, что к чему, – да сразу и грянут.
– Отступаем! – рычал Самсон на гридней. – Отступаем, околотни, князь велел!
На него кричали в ответ. Разгоряченные битвой, да еще и нахлеставшиеся трын-травы, хоробры рвались обратно, рвались в бой. Один даже замахнулся на воеводу – и был сбит с ног тяжелой оплеухой.
– Нишкните, неразумные! – гневно воскликнул подоспевший архиерей. – Что удумали – власти не подчиняться, князю не подчиняться?! Да в такую минуту?! Родина в опасности, мир христианский в опасности, а вы что затеяли?! Каждого самолично от церкви отлучу!
Это дружину слегка охладило. Смутившись, как нашкодившие дети, они исподлобья глядели на старца в черной рясе. Отец Онуфрий тоже был на поле брани, воодушевлял тиборское воинство и от всего сердца раздавал ворогу анафему.
Да и не только анафему. Немало он отвесил мзды и своим тяжелым крестом. Двух татаровьев навек упокоил с пробитыми головами. Старый шрам на виске побагровел, запунцовел.
– Но как же, батюшка… – вякнул кто-то из боярских детей. – У меня женка там осталась!..
– А у князя – нет?! – рявкнул архиерей. – Только о себе и думаете, себялюбцы! Смиритесь! Покайтесь!
– Утихни, долгополый, – мрачно сказал подошедший волхв. – Потом и смирятся, и покаются. А сейчас уходить надо – да быстро.
На руку ему сел филин. Всегнев Радонежич переглянулся с ним, обменялся словно безмолвными речами и рек:
– Кто здесь останется – сгинет. Кащеево войско к нам не идет, потому что нет уже нужды. Змей Горыныч сюда летит. В пепел обратит всех.
– Это тебе сова твоя сказала? – прищурился архиерей.
– Это филин, лоб ты толоконный, – презрительно ответил волхв. – Он птица. Птицы не разговаривают.
– Как узнал тогда?
– А вот, видишь, он мне на руку нагадил. Видишь, пятно какое? В форме змеи. Верная примета.
– Ты… ты что мелешь, язычник? – процедил архиерей. – Ты издеваешься, что ли?
– Конечно, издеваюсь! – разозлился волхв. – Ты на небо посмотри! К воздуху прислушайся! Вы, городские, ничего вокруг не видите, ничего вокруг не слышите! Когда Змей Горыныч летит – это как гроза приближается! За десять поприщ слышно… коли слышать умеешь.
Филин угукнул и уставился на отца Онуфрия. В его желтых глазищах архиерею почудилось осуждение.
– Ну все, довольно! – хлопнул в ладоши князь. – Устроили тут свару! Воевода, гонцы к Бречиславу отправлены?
– Ясное дело, княже, – пробасил Самсон. – Уж верно позаботится, устроит все должным образом.
– Надеюсь, – кивнул Глеб. – Так что и мы отходим.
На боярина Бречислава он полагался. Надежней него человека не знал. Батюшка, когда помирал, особливо сыну наказывал – Бречиславу верить всегда, слушаться во всем. Он уж точно не предаст, из казны не украдет и глупостей не наделает.
Но вывести целый город – задача нешуточная.
Глеб казнил себя за то, что не сделал этого раньше. И ведь хотел же. Пытался. Еще седмицу назад распорядился – уходить всем поелику возможно спешно. На закат. Кащей придет – никого не пощадит.
Но разве его послушались? Русский народ – он же известно какой. Пока дождь не хлынет – скирду не прикроет. Кто-то действительно уходил, но большая часть так и сидела на своем хозяйстве.
Надеялись, что пронесет. Что отсидятся за стенами. Что справится с бедой князь-батюшка.
Надо было, конечно, не словами увещевать, а пинками выгонять. Но не прибег Глеб к такому – других забот хватало.
Теперь-то уж, конечно, бегом побегут. Да поспеют ли, прежде чем Кащей в город войдет?
А Глебу сейчас войско хотя бы собрать, дружину. Бои-то еще идут. Кащей своих тварей хоть и к ноге подозвал, да они тоже не могут все сразу отойти. Там людоящеры с кем-то секутся, там татаровья скачут, там дивии во рвах застряли.
Да и кроме дружинных на поле брани немало вышло просто житных людей, смердов с оружием. Как их тут оставишь? Тоже вои, хоть и не особо гожие.
Раненых опять же прибрать надо. Мертвых уж не похоронишь, но хотя бы о живых позаботиться.
С этим торопились как могли. Помогали идти тем, кто еще мог, сажали на коней. Кто не мог – волоком тащили. Избушка бабы-яги подбежала – загрузили в нее две дюжины самых тяжких. Овдотья Кузьминишна сразу принялась над ними хлопотать.
– Давай, бабусь, езжай вперед! – наказал ей Глеб. – Дружина, на-конь!.. Шагом!..
Гридни двинулись прочь. Подальше от Тиборска и от Кащеевой рати. Шли и впрямь шагом, оглядываясь – чтоб не бросился поганый на город, чтоб за ними погнался. Еще и чеснок за собой щедро сыпали – колючки железные из трех штырей. Коли погонятся – так немало коней ноги распорет. Да и пеших, даст бог, сколько-то охромеет – все польза.
Но Кащеево войско с места не трогалось. Именно здесь бессмертный царь приказал разбить лагерь. Не во взятом городе, как ожидали многие, а в трех поприщах от его стен, на приметном холме. Объявив его местом сбора, Кащей созвал своих воевод – выслушать, кто в чем отличился.
Хан Калин, Соловей-Разбойник, Невея Мертвящая, Великий Тодор, Сам-с-Ноготь и Яга Ягишна отчитались один за другим – и каждый удостоился равнодушного кивка. Возложенные на них задачи они исполнили в точности.
А вот Тугарин Змиуланович обласкан не был. Вперив в него ледяной взгляд, Кащей Бессмертный произнес:
– Для чего ты вышиб ворота? Разве я не велел тебе просто окружить город?
– Мы выманили теплокровных наружу и раздавили их в чистом поле, – рыкнул людоящер. – Если бы ты не отозвал нас – я бы уже насадил на пику голову их кагана.
– И сколько своих витязей ты потерял?
Тугарин молча показал руку. Та была испещрена крошечными бороздками. От локтя к запястью струились кровавые ниточки.
– Исканкер, – глухо ответил Тугарин. – Армагет. Ордек. Тарбазог. Истурик. Энгерет. Ырмед. Не стану перечислять всех, дабы не утомить тебя. Они сражались честно. Не показывали спин.
– Это были напрасные потери, – равнодушно ответил Кащей. – Ты поспешил. Не было никакой нужды устраивать это сражение. Я хотел устроить показательную казнь – быструю и страшную.
– Прости, мой царь, – невольно хлестнул языком по губам Тугарин. – Я не разгадал твоего замысла. Полагал, что мои ящеры и будут этой казнью.
– Впредь не ошибайся так. Я придал тебе в помощь Джуду, Очокочи и Кобалога – где они? Несдобровать тебе, коли кто из них погиб.
– Все живы, мой царь, все живы, – раздраженно ответил Тугарин. – Бородатый полулюдь летает за облаками, доглядывает за русами. Кобалог… Кобалог… а где Кобалог?! Куда делся этот ком засохшего дерьма?! Аркабагэ!!! Д’э д’ха, т’ари Аркабагэ!!!
К нему подлетела юная людоящерица в шлеме-шишаке. Испуганно телепая раздвоенным языком, она торопливо забормотала. Тугарин выслушал ее и мрачно сказал:
– Кобалог провалился в большую яму с кольями, мой царь. У самых городских ворот. С ним все хорошо, но выбраться сам он не может. Сейчас его вытаскивают дивии и мои ящеры.
– Пусть поспешат. А где Очокочи?
– Эм-м… вон он… – неохотно указал Тугарин.
Очокочи и сам уже бежал к Кащею. Визжа и булькая, он пал перед царем нежити на колени и отчаянно завращал глазищами.
Выглядел рикирал дак ужасно. Меч из живота он все же вырвал, но без нижней челюсти вид стал иметь кошмарный и жалкий. Любой другой на его месте давно бы помер, но эта вернувшаяся из могилы тварь каким-то образом все еще жила, дышала.
Кащей Бессмертный смотрел на него несколько секунд. Прикидывал что-то про себя. Потом коротко бросил:
– Покричи.
Очокочи попытался. Изо всех сил стараясь угодить, он выдал изуродованным горлом все, что мог… но был то лишь хриплый свист. И брызги вязкой крови.
Смахнув с щеки одну из капель, Кащей безжалостно произнес:
– Итак, ты снова оплошал. Я потратил немало сил, чтобы вернуть тебя из мертвых, а ты в первом же сражении потерял голос и сбежал. Я не думаю, что ты еще будешь мне полезен.
Костлявая рука метнулась быстрее молнии. Бессмертный царь схватил Очокочи за шею, вскинул кверху, как котенка. Трухлявый старик легонько встряхнул эту тушу, потряс… и оторвал остатки головы.
– Скормите Горынычу, – распорядился он. – Мне это существо боле не потребно.
– ТЫ ОЧУМЕЛ, СТАРЫЙ? – раздался страшный рев из трех глоток разом. – Я ТЕБЕ ЯМА ВЫГРЕБНАЯ, ЧТО ЛИ? САМ ЭТУ ГНИЛЬ ЖРИ.
Кащей поднял голову, встречаясь взглядом с тремя парами глаз. Было вокруг так шумно, так лязгало и гремело многотысячное войско, что даже Змей Горыныч ухитрился притопать незаметно. И выглядел громадный дракон не то что сытым – обожравшимся. Пузо раздулось, как у боярина на пиру.
Многими днями летало чудище по Тиборскому княжеству. Пламя с небес обрушивало, целые села сжигало.
И кормилось. Птицей, скотом, да и людьми тоже. Змей Горыныч не выбирал, всеми пастями хапал.
– Переборчивый ты слишком стал, – сухо произнес Кащей. – Избаловал я тебя.
– Я и раньше тухлятину никогда не ел, – проворчала левая голова.
– Я тоже, – добавила средняя.
Правая почему-то смолчала. А остальные две с подозрением к ней развернулись. Уставились немигающим взглядом.
Тугарин же Змиуланович смотрел на Кащея исподлобья. Думал о том, что и впрямь не очень себя проявил сегодня. Русичей-то он разбил, конечно, Тиборск взял… ну, может прямо сейчас взять, в любой момент.
Но потерь действительно вышло больше, чем могло бы. Людоящеров и татаровьев сколько-то пало, дивиев какое-то число повредилось слишком сильно. Иные совсем сломались.
Кобалог опять же провалился – его теперь не меньше часа выволакивать. Очокочи сдох. Разве что Джуда нимало не пострадал – но в этом заслуги Тугарина нет.
Конечно, двое остальных тоже не по его вине в беду попали. Кобалог сам рухнул, шар скудоумный. И Очокочи сам свой поединок проиграл. Тугарин им не нянька, сопли подтирать обязан не был. Вины перед Кащеем за ним нет.
А что в битву раньше времени вступил – так на то он и воин. Царю Кащею он подчиняется, но не прислуживает, решения принимать и сам может. Полновластный каган все-таки.
А всякие хитрости да подлости Тугарину никогда по сердцу не были. С честью ящера такое несовместно. Поединок должен быть на равных – грудь в грудь, глаза в глаза, клинок на клинок. Тогда боги и укажут, кто достойнее. Кому дальше по земле ходить, а кому в нее навеки лечь.
– Готовьте войско к отдыху, – велел Кащей. – Здесь стоять будем.
– Прикажешь занять город, батюшка? – спросил Тугарин.
– Нет. От их города мне ничего не нужно.
– А что с бегущими русами прикажешь? Преследовать?
– Нет, – отрезал Кащей. – Они же только этого и хотят. Специально заманивают, чтобы мы бросились за ними и оставили в покое город. Не бывать по сему. Кащей не оставит вживе ни человека, ни скотины.
– Да они же тогда сбегут, – угрюмо сказал Тугарин. – Разве так годится?
– Далеко не сбегут. Сегодня к вечеру Глеб Берендеич станет князем без княжества. И на помощь к нему никто не придет. Всеволод Большое Гнездо сейчас осаждает Пронск под Рязанью. А прочие князья далеко и им нет дела до бед Тиборска. Вся Русь нынче – змеиный клубок, который только и норовит сам себя перекусать. И нам это на руку. Хек. Хек. Хек.
– Но они же сбегут, – повторил недовольно Тугарин.
Кащей уставился на него ледяными буркалами. Твердолоб каган людоящеров. В битве стоек и Кащею предан, но твердолоб.
Однако в чем-то он прав. Не стоит все же отпускать Тиборского князя. Он еще может сплотить вокруг себя русов. Может доставить ненужные неприятности.
Но гнаться за ним всем войском – глупо. Слишком оно огромно, неповоротливо. А посылать отряд-другой – так у Глеба тоже людей не горсточка. Тугарин его дружину потрепал крепко, но минимум три четверти еще цело. Малой силе они отпор дадут.
– Кобалога еще не вытащили? – спросил Кащей. – Ладно. Тогда ступай-ка за ними ты, Горыныч. Поохоться.
– Сыт я, – лениво рыгнула средняя голова. – Не хочу.
– Не перечь мне, – ответил Кащей. – Можешь не есть, просто пожги.
– Эх, столько мяса зря пропадет… – проворчала правая голова.
Однако дальше перечить царю нежити Змей Горыныч не стал. Трехглавое чудо-юдо выпрямилось во весь свой десятисаженный рост, изрыгнуло пламя и затопало по полю, ища удобное место для взлета.
– Войском Горыныч займется, – кивнул Тугарин. – А с городом-то что делать прикажешь, батюшка?
– Городом тоже займемся, – ответил Кащей. – Приведите Вия.

Глава 22

Над краем ямы показался огромный бурый ком. Он чуть заметно шевелился и неистово клацал сразу несколькими пастями.
Кобалог, Адская Голова, доставил хлопот своим спасателям. Полсотни дивиев тянули за канаты сразу с шести разных сторон – и только так удалось извлечь чудовище из ловушки.
Разумеется, он их даже не поблагодарил. Кобалог не ведал сердечности – ибо не имел сердца. Едва снова обретя почву под круглым своим туловом, он тут же покатился прочь, в лепешку раздавив одного дивия.
Со стен за этим наблюдали со страхом. Почти все защитники Тиборска сейчас там – в поле, отрезаны от города Кащеевыми полчищами. И если те войдут в выбитые ворота… кто им помешает?
Но они не входили. Наоборот даже – отступали все дальше. Небозем сплошь покрылся пылающими кострами, шатрами татаровьев и шалашами людоящеров… но сам Тиборск их словно вовсе не интересовал.
Между городом и лагерем нелюдей кружились навьи. Клубились призрачные мары. Шли в каком-то безумном хороводе шуликуны. А в самой середке этой пляски стоял сам царь Кащей.
И земля рядом с ним вспучивалась. Оттуда показалась огромная как котел голова. За ней появилось и волосато-чешуйчатое, покрытое жирной черной грязью тулово. Пара толстенных ножищ. И из-под железной личины, прибитой гвоздями прямо к коже, донеслось:
– Кто меня звал? Кто звал Вия?
– Все я же, отец, – ответил Кащей. – Все затем же. Ты помнишь, о чем я тебя просил?
– Да… Ты хочешь, чтобы я помог тебе убивать… Хочешь уничтожить все человечество…
– Не все, – ответил Кащей. – Но крупную его часть. Значительную. Человечество слишком долго жило под полуденным светом. Считало, что так будет всегда. Но пора им увидеть ночь.
– И для этого тебе нужен я… – гулко молвил Вий. – Но моя власть не безгранична… Я давно уж не могу творить все, что пожелаю… Я – лишь тень былого могущества…
– Мне хватит и тени. То, что мы сделаем, станет устрашением. Люди должны увидеть мою силу воочию. Увидеть и задрожать. Когда они порядком наберутся страха, когда расползутся по норам, боясь моего взгляда, тогда я остановлюсь.
– Я обещал – и я помогу… – устало вздохнул Вий. – Что мне уничтожить сначала?
– Город перед тобой. Сожги его дотла, отец. Надеюсь, у тебя еще достанет для этого сил?
– Надеюсь… надеюсь… Я Старый Старик, и мои силы уже не так велики, как раньше… но еще на десяток-другой городов меня должно хватить… Повели своим слугам отпереть мне очи…
Два татаровьина подступили с парой вил. Стараясь держаться как можно дальше, они подцепили веки, что свисали у чудища до самой шеи.
Те оказались страшно тяжелы. Татаровья закряхтели, уперлись ногами в землю, едва-едва поднимая мясистые лоскуты.
– Вижу!.. Вижу!.. – возвестил Вий, устремляя к городу слепые очи.
Через мгновение те распахнулись.
Из-под облачных бровей и ресниц метнулся молниеносный взор – и с ним явились смерть и пожары.
Из очей Вия не хлестал огонь. Не лился жгущий свет. Вий просто смотрел – и созидал смерть.
Все живое под этим взглядом умирало. Все мертвое – загоралось. Даже камни трескались и рассыпались в песок.
Тиборские стены превратились в пыль первыми. Рассеялись по ветру. За ними укрепления, дома – все становилось пеплом. Терема вспыхивали, как сухие лучины. Избы просто исчезали, как не было.
Колокола на маковках церквей призывно гудели… но недолго. От страшного жара они раскалялись, оплавлялись, падали наземь и разбивались.
Взор Вия стирал город, как кипяток стирает ледышку.
Тиборск не сгинул мгновенно. Вий и впрямь уже не был так могуч, как в древние времена. Часть жителей успела даже спастись, выскочить из этой адской печи – но было их ничтожно мало. Большинство погибло под рушащимися крышами, сгорело в бушующем пламени, обернулось прахом и развеялось.
И когда Вий наконец сомкнул вежды – Тиборска не было. На его месте осталось голое поле. Проплешина без единой травинки. В воздухе повисло облако дыма – тяжелого, густого.
– Добейте тех, кто уцелел, – бесстрастно приказал татаровьям Кащей. – А ты, отец, можешь отдыхать. Снова ты мне понадобишься, когда дойдем до Владимира.
Вия под руки повели прочь. Туда, где собралась основная его свита, где бесновались навьи, мары и упыри. Старому Старику услужливо подставили сиденье с подушками, прикрыли плечи теплой накидкой. Из-под железной личины доносилось хриплое дыхание – уничтожение целого города утомило даже Вия.
Кащей же отправился в другую сторону. Взобравшись на угольно-черного жеребца, он поскакал к основному стану, к татаровьям и нелюдям. Сегодняшний день прошел плодотворно – с Тиборским княжеством, можно считать, покончено. Остатки его дружины рассеет Змей Горыныч, а если кто и спасется – так то уже не войско.
Следующим станет княжество Владимирское.

Князь Глеб рвался изо всех сил. Два дюжих гридня заломили ему руки, удерживали на месте. Хрипя и стеная, Глеб смотрел на охваченный огнем Тиборск – и по щекам его лились слезы.
– Пустите, смерды, батогами забью!!! – ревел он в слепой ярости. – Шкуру на ремни порежу!!!
– Бессмысленно, княже! – отвесил ему легкую оплеуху Самсон. – В себя приди! Только сам зазря сгинешь!
– У меня же жена там!.. жена!.. – лепетал Глеб, глядя на уже догорающий город. – Елена моя…
– У всех жены, – сумрачно ответил воевода. – Моя Дунька тоже там была, княже. И матушка ветхая. Хорошо хоть, сын остался…
Молодой гридень стиснул плечо старика. Обычно Самсон не давал своему детищу потачек, никак не выделял среди прочих хоробров – но сейчас повернулся, обнял крепко. Борода стала солона от слез.
Да и не только у него. Почти вся дружина причитала не скрываясь. Выли в голос, кулаками по земле колотили, проклятия в небо посылали. Почти у каждого в Тиборске оставались жены, дети, родители, братья и сестры.
Всех стерло в порошок черным колдовством.
Когда Глеб чуточку опомнился, на висках у него заходили желваки. Кащей Бессмертный пришел не с войной. Он пришел с судным днем.
– Отступаем в Галич, – неживым голосом произнес князь. – Больше медлить незачем.
– Боярина Бречислава бы дождаться… – вякнул кто-то из задних рядов – да был обожжен такими взглядами, что тут же смолк.
– Нет больше боярина, – молвил Глеб. – Никого больше нет.
В последний раз он глянул даже не на руины – на место пустое. Всего час назад там был огромный город – с куполами, с теремами, с людьми русскими…
Всего час назад…
Теперь бегство началось настоящее. Кащей на приманку не клюнул, от города не отошел, за дружиной княжеской не погнался. Зря стояли битый час на холме, зря гарцевали, словно конь перед кобылой.
А увидев, на что этот изверг способен, никто уже и не хотел с ним в жмурки играть.
– Отходим!.. Отходим!.. – кричали десятники.
Кони были уже оседланы. Теперь их просто перестали придерживать. Без обоза и вьюков, один только вооруженный люд, тиборчане могли двигаться очень быстро.
А если Кащей и пустит вдогон своих всадников – то пускай! Вот уж отыграются на них обозленные витязи!
– Отходим!.. – продолжали шуметь тут и там. – В ряды стройся!.. стройся!..
В гаме и толкотне никто не заметил, что двое поотстали от остальных. Отец Онуфрий, преблагий архиерей Тиборский, и Всегнев Радонежич, последний волхв Даждьбога. Угольно-черный Фараон и снежно-белый Светозар понесли святых старцев обратно к городу… месту, где тот был.
Заметили это только князь с воеводой. Оставаясь в последних рядах, они глядели, чтоб никто не потерялся – и очень удивились, что волхв и архиерей вдруг скачут назад.
– Куда ты, Онуфрий Меркурич?! – схватил Фараона под уздцы Самсон.
– Зло страшное там буйствует, – тихо ответил архиерей. – Ни за что не могу терпеть более, чтоб гибли христиане, преданные мне от Христа моего.
– Ты мне эти штуки-то брось, владыко! – нахмурился князь. – Мне еще только тебя потерять не хватало! Кто мою дружину духовно окормлять будет?!
– Да и что ты там сделаешь-то? – добавил Самсон, указуя на покрытый кострами небозем. – Ты видел, а?.. Ну ты видел?
– Уповаю на того же милосердного Бога, который творит все по своей воле, – спокойно ответил архиерей. – Если он увидит непоколебимую нашу веру, от всех нас избавит.
Поспорил бы еще с ним Глеб, да времени не было. Не стал убеждать ни в чем – рукой махнул. Да и сам отец Онуфрий смотрел сурово, решительно. Ясно, что не отступит.
– Прощевай, князь, – перекрестил он Глеба. – Добрый ты пастырь народу своему. Оставайся таким всегда. А я поскачу, а то рожа эта язычная уже вона где!..
Всегнев Радонежич и впрямь ускакал далеко – и над головой его летел филин. Перекрестив напоследок и воеводу, отец Онуфрий пришпорил Фараона – и унесся следом.
Князь Глеб приложил ладонь ко лбу, с тревогой глядя, как уменьшаются фигурки старцев. Тронул было коня, чтоб самому поспешать за дружиной… и замер. Не веря глазам, он уставился на то, что появилось из тучи.
– Владыко, назад!!! – закричал он, срывая горло.
Поздно. С ревом, с грохотом сюда летел Змей Горыныч – и увидев двух всадников, он выпустил пламя. Целая огненная стена выросла на месте перелеска – и в ней исчезли волхв с архиереем.
Глеб резко развернул коня. Его Цезарь и без того храпел, грыз удила, с ужасом взирая на чудище. Три головы извивались на длинных шеях, сзади вытянулся зубчатый хвост, сверху распахнулись крылья-паруса, а под брюхом скрючились когтистые лапищи.
Над князем дракон прошел на бреющем полете. Палить снова огнем не стал – завидел остальных тиборчан. Войско в несколько тысяч приглянулось ему сильней, чем отдельный всадник.
Воевода Самсон, доскакавший раньше, кричал натянуть тетивы. Да тиборчане и сами уже готовили луки – особенно те, в ком не выветрилась трын-трава.
Змея Горыныча встретили градом стрел. Почти все – бесславно осыпались, не пробив чешуи, но одна-две все же застряли в жесткой шкуре.
И чудищу это явно не понравилось, как не нравится людям, когда в них швыряют песком. Крылатый гад плюнул на лету огнем, сжегши на месте двоих всадников и опалив еще пятерых, и заложил новый круг. Лошади ржали и шарахались, били копытами – иные понесли, помчались куда глаза глядят.
Змей Горыныч играл с людьми, как кошка с мышкой. То поднимался ввысь, застилая крылами солнце, и харкал оттуда прицельно, сбивая на лету того или другого гридня. А то спускался к самой земле, проносился ураганом, выхватывая по пути одного или двух человек. Шеи его гнулись изящно, как у лебедя, зубы смыкались точно на туловах.
При этом добычу он даже и не жрал. По раздутому брюху видно – налопался ирод так, что больше не лезет. Просто перекусывал человечков надвое, да и выплевывал. Швырял обратно к своим.
В него продолжали стрелять. Уже и тулы наполовину опустели – столько стрел всадили в чудовище. Мимо ни одна не летела – недаром травой колюкой окуривали.
Да толку немного было. Что-то умудрялось застрять меж чешуй, что-то крылья пронзало навылет – там шкура не так жестка оказалась. Одна стрела даже в ноздрю Горынычу вошла, заставив среднюю голову чихать и фыркать.
Но от этого он только сильней злился.
– Погоняй коней! – гудел Самсон. – Главное – до леса дотянуть! В лесу ужо не достанет!
Только на это все и надеялись. На лес родимый. Этакая громадина туда точно не сунется – застрянет среди деревьев.
И опушка ельника была уже недалече!.. Но тут Горыныч обогнал дружину, отвернул вбок и прошел наперерез… испуская пламя.
Спасительная стена дерев обернулась гибельным огнем. Словно огромная печь разверзлась впереди. Кони истошно заржали, всадники завопили.
Над тиборчанами словно раскрыла крылья сама смерть.
– ГРАХ-ХА-ХА-ХА-А-А-А!!! – загремел-захохотал дракон в три глотки. – А-ГРА-ХХА-ХА-ХА-А-А!!! В ОГОНЬ ПРЫГАЙТЕ, НЕ ТО СОЖРУ ВСЕХ!!!
– Эй, чудище, здесь я! – крикнул Глеб что есть мочи. – Меня сожрать попробуй!
– А ТЫ КТО ТАКОЙ ЕЩЕ? – прищурил все шесть глаз Горыныч.
– Глеб я, князь Тиборский!
Он пришпорил коня так, что Цезарь застонал. Дал ему еще и шенкелей, и поскакал в сторону – прочь от остальных, от дружины. Вдоль огненной стены поскакал.
Конечно, Змей Горыныч не дал ему уйти так запросто. Еще круг описал – и следом пустился. Пламенем плюнул… еще раз… и оба раза промазал.
По такой быстрой цели попасть трудно. В толпу плюнуть – кого-нибудь да заденешь. А на лету, да в одинокого всадника…
Да и пламя бы поберечь стоило. Утром Горыныч слопал целый воз серы, угля и горного масла, но потом весь день только и делал, что палил. Несметно огня изрыгнул. В горючем зобу еще есть запас, но дно уже показалось, чувствуется.
Но князь Глеб о том не знал. А даже если бы и знал – Змей Горыныч и без огня смертоносен. Схватит на лету, да сожрет. Али хвостом ударит.
Так что мчался князь во весь опор. Коня даже и не подстегивал – тот сам грыз удила, слыша драконий рев. Копыта почти не касались земли – такой страх обуял Цезаря. Всадник еле держался в седле.
Он спешил увести Горыныча от остальных. Не вышло город спасти – так хоть дружину спасет. Воевода уж верно не оплошает, скроется с уцелевшими. Их еще не так мало осталось – рассеются по русским землям, всем поведают, что сегодня с Тиборском приключилось.
После такого ни один князь в стороне не останется. Не посмеет.
О себе Глеб не думал. С гибелью Тиборска и Елены в нем самом тоже что-то умерло. Коли удастся сегодня уцелеть – то и ладно, а коли не удастся – то и не больно жаль.
Не удастся, наверное. Цезарь уже выдыхается. Хлопья пены на морде. А Змей Горыныч снижается, целится скогтить, как сокол зайца.
Глеб дернул за узду, резко повел Цезаря влево. Конь вовремя отвернул – страшные когти клацнули всего в паре саженей. Теперь снова есть какое-то время – слишком Змей Горыныч огромен, быстро ему не развернуться. Целый круг описать надо – а князь-то на месте стоять не станет.
Но второй раз он его навряд избегнет. Цезарь совсем плох. Добрый он конь, славный – но не двужильный ведь. Битый час намётом скачет, уморился вконец.
А вот и чудище трехглавое. Петлю сделало, обратно летит. Теперь уж не вдогон – прямо навстречу. Все три пасти щеки раздули – вот сейчас огнем полыхнут!..
И тут небо прочертила косая черточка. Прочертила – и столкнулась с Горынычем.
Птица. Кажется, сокол. Совсем крошечный рядом со змеем, он врезался тому в шею… и словно бы вдруг вырос. Превратился в чудо несуразное – не птицу и не человека. Крылья замахали, захлопали по чешуе.
Зарычал Горыныч, зашипел. Словно оса ужалила. Заклацал челюстями возле правой шеи, заметался в воздухе. Набранное в три глотки пламя вырвалось в пустой воздух, обожгло даже хвост самому же ящеру.
Глеб возблагодарил судьбу. Вознес в мыслях хвалу Царице Небесной. Допустил в голову даже думку краткую, горделивую – не ангела ли ему в помощь Господь послал?
Но первым делом он этим привалившим счастьем воспользовался. Пришпорил Цезаря, заставил того последние силы собрать, к лесу повернуть.
Оглянулся на ходу – Змей Горыныч все еще метался, кружился. Ну точно собака, блоху выкусывающая.
Но продлилось это недолго. Неведомый летун сорвался с него так же резко, как и напал. Кажется, еще в полете снова уменьшился, снова стал обычным на вид соколом – и со свистом помчался вниз.
Змей Горыныч расправил крылья. Этакой громадной туше быстро было не развернуться. Целая минута, бесконечно долгая минута прошла, прежде чем он разобрался со всеми своими частями и снова поймал взглядом удирающего князя.
Тот почти достиг деревьев. Змей Горыныч уже не успевал. Он в ярости выплюнул пылающий ком – и тот взрыл землю тремя саженями правее. Конь всхрапнул, пересекая незримую черту, что разделяла лес и поле. Над головами сомкнулись кроны елей.
И тут же на плечо князю уселся сокол. Словно ручной.
Глеб повернул голову – и понял, что глаза-то у птицы человеческие.
– Не знаю, кто ты, но спаси тебя бог, как ты меня спас, – поклонился князь.
С тревогою он поглядывал вверх. Змей Горыныч никуда не улетел. По-прежнему там, кружит над лесом, выглядывает спрятавшегося человечка. Вытащить он его отсюда не сумеет, на елки брюхом напорется, но коли огнем дыхнет…
О том же сейчас думал и сам Горыныч. Три головы, три навечно сросшихся брата переглядывались, и каждый думал свою думу.
Спускаться нельзя, конечно. Лес – не его стихия. Ему и просто взлететь-то непросто, разбегаться нужно. А сесть в лесу – это как человеку голым задом на ежа.
– А точно ли это сам князь? – подала голос средняя голова. – Может, выдал себя за него какой прислужник, обманул нас?
– Думаешь, у прислужников бывают оборотни на посылках? – проворчала левая. – Князь это, точно.
Правая ничего не сказала. У нее саднила шея. Проклятый фалколак резанул хоть и неглубоко, да болезненно. Приспустив тяжелые веки, треть громадного дракона таращилась на еловые макушки.
Не мелькнет ли где? Не покажется ли людишка на лошаденке? Али птаха златоперая?
Правой голове Змея Горыныча нестерпимо хотелось поджарить этих двоих.
Две остальные, впрочем, тоже радели за брата. Головы-то у них хоть и разные, но тулово-то общее. Коли одну шею поранят, так больно всем троим, хотя и с разной силой.
Тут что-то как раз и мелькнуло! Крыло на солнце блеснуло!
Птица! Правая голова зло зашипела, потянулась туда – а за ней рванулся и весь Змей Горыныч. Из трех глоток разом выплеснулось пламя – и ели вспыхнули!
Сырые еще после вчерашнего дождя, занялись они туго, неохотно. Но драконье пламя – это не головешка из костра. Лесной пожар начал расходиться – и птиц взлетело видимо-невидимо! Доселе молчавшие, затаившиеся, они тучами поднялись в воздух – и если и был среди них Финист, то потерялся.
Змей Горыныч снова и снова плевал огнем, поджаривал пернатых целыми стаями. И деревья тоже жег, палил их как безумный.
Коли он не может добраться до князя человеков, так он просто сожжет весь лес!
Огонь разгорался все сильнее. Он был уже повсюду. Конь нес Глеба через чащу, но вот впереди забагровело марево. И сзади было оно же. Слева. Справа.
Теперь наверх разве только, в небо.
– Лети, – поднял руку князь. – Нечего нам обоим гореть. Коли ты волшебный птах – передай весточку там обо мне…
Сокол звонко вскрикнул и взвился к облакам. Глеб погладил Цезаря, с тоскою глядя на смыкающиеся огненные стены. Конь дрожал и жался, не зная, куда бежать.
Тем временем наверху стало тише. Исчез этот гулкий рев, с которым летает Змей Горыныч. Вестимо, решил, что сгорел князь… да и верно решил, если подумать. Глеб коли и не сгорит в самом скором времени, так в дыму задохнется. Он со всех сторон ползет, скоро ни зги не видно будет.
– Кха!.. – закашлялся Глеб. – Кха-кха!.. Прощевай, коняга!..
И тут дымное облако стало рассеиваться. Огонь раздался в стороны, стал словно коромыслом сияющим. И показалась в этой арке черная фигура… как будто ель ожившая, с руками и ногами вместо ветвей.
– Ты еще кто? – уже как-то устало спросил князь. – Еще какой-нибудь Кащея черт?
– Не черт я, – проскрипел еловый великан. – И Кащею не служу. Князь я, как и ты. Лесной только. Смотрю, помощь тебе нужна?
Глеб едва не выругался. Глупым вопрос ему показался.
Нужна ли ему помощь?! Да нет, у него все хорошо! Тепло, светло и мухи не кусают!
Но воздержался он от ядовитых слов. И от вопросов воздержался. Когда вокруг лес пылает – как-то не до болтовни. Так что князь только поклонился и молвил:
– Коли милость твоя на то будет.
– Хорошо, – протянул ему длань леший. – Ряду заключим, князь. Выведу тебя из огня – а за то обещай мне лесов более не губить, не тревожить. До конца жизни ни дерева ты не срубишь, ни зверя лесного не убьешь. А коли погибнет мой лес в огне змеином – новый высадишь.
– Невелика плата за жизни спасение! – пожал деревянную ладонь Глеб. – Срядились, князь!

Глава 23

Река была черным-черна, и текла в ней не вода, а сернистая жижа. Каждый вершок горел неугасимым пламенем, а на берегах громоздились человечьи кости. Иван, Яромир, Василиса и Синеглазка несколько минут просто стояли и дивились этой небывальщине.
– Ну вот и пришли, – пробормотала Василиса. – Пучай-река, огород земли мертвой…
– Фу, ну и смрадище же, ну и вонь!.. – поморщилась Синеглазка.
– Дык! – хмыкнул Яромир. – Недаром ж ее еще Смрадиной зовут.
– Не Смрадиной, а Смородиной, – поправила Василиса.
– Да один бес. У нас на Руси вообще чуть не каждая вторая речка – Смородинка.
– Или Вонючка, – поддакнул Иван.
– Ага. Никакого воображения.
Переправиться через реку Пучай вплавь никто даже не подумал. Могут ли живые умереть в Нави, толком не знала даже Василиса, но узнавать такое из первых рук ей не хотелось.
Вона как жаром пышет!
Но с иными переправами было худо. Ни моста, ни лодки какой. Брод, может, и есть где, да в эту реку даже по лодыжку вступить – себе дороже.
Долго шли вдоль берега. Иван временами подбирал кости, швырял в кипящую серу. Те мгновенно сгорали, а над рекой поднималось зеленоватое облачко с как бы глазами и ртом. Шипело злобно, брань изрыгало. В первый раз княжича это напугало, а потом ничего, забавлять стало. Даже рожи в ответ корчил, нос показывал.
Не един час так прошел. Время в Нави тянулось странно – то ли есть, то ли нет. Протекает вроде и незаметно, а потом спохватился – который день ты уже тут?! Которую седмицу?!
А потом впереди показался мост. Почти над самым огнем проложенный. Раскаленный, дымящийся, но не горящий, хотя и деревянный. Чудо чудное, диво дивное – но в мире мертвых такому уж не изумляешься.
Иван с сомнением глянул на свои сапоги червленого сафьяна. Перевел взгляд на такие же Синеглазки, на суконные коты Василисы, на босые ступни Яромира.
Не, по этакому мосту им не пройти.
Но тут из висящего над ним дымного облака выступил… человек не человек, зверь не зверь. Был он огромен, двуглав и синекож, меч огненный в руке держал и сам горел пламенем. Вместо глаз – черные дыры, а борода смолью вымазана.
Но всего несколько секунд он таким был. Прямо на глазах видоизменился, обернулся огромным людоящером, змием уже не о двух, а о трех головах. Меч погас, но стал зазубрен, а сзади заплескался хобот с собачьей головой.
Но и этот облик продержался недолго. Раздалось чудище в плечах, выросло, обзавелось дубиной шипастой, а голов стало не три, а целых шесть – все на длинных шеях, клыкастые, а иные – о тонких клювах.
И тут же снова изменилось. И снова. И еще раз. Облики перетекали друг в друга почти без задержки, глаз не мог толком ни за что зацепиться.
Разве что голов всегда оставалось больше одной.
– Приветствую тебя, страж моста огненного! – без страха молвила Василиса Премудрая.
– Грррххррр!.. – заплескало раздвоенным языком чудище. – И тебе… кхррр!.. привет, девица!
– Это кто ж такой, Яромир? – шепнул оборотню Иван.
– Чудо-Юдо это, – вполголоса ответил тот. – Диво древнее, самой Матерью-Землей порожденное.
– А он добрый или злой?
– Не добрый и не злой, а так, сам по себе. Только ты меча зазря не доставай, он нас тут всех в землю втопчет.
Иван и не доставал. Княжич зачарованно таращился, как сменяются облики Чуда-Юда, как превращается оно во все новых страховидл. То хоботы у него отрастали огромные, а то голов становилось десять, двенадцать, вовсе без счета! То шерстью диковина покрывалась, а то чешуей рыбьей серебрилась. То огонь из пастей фыркал, а то отрава зеленая стекала.
– Кто такие?! – прорычало Чудо-Юдо сразу девятью глотками. – Зачем здесь?! Отчего живые в Нави?! Биться желаете, али миром разойтись хотите?!
– Миром, миром! – замахала руками Василиса. – Бересту тебе принесла от Бури свет Перуновны!
– Ишь ты! – выпучило глазищи Чудо-Юдо. – А что ж старая сама не пришла?! Ну давай сюда свою бересту!
Прочитав послание бабы-яги, страж огненного моста смилостивился, помягчел. Вздохнул в четыре глотки, услышав о смерти Василисиной наставницы. Сошел на берег, осмотрел путников внимательно и молвил:
– Что же, девица, коли ты теперь заместо Бури будешь, то пропущу вас на ту сторону. Только подорожную уплатите – за так не могу, сама понимать должна.
– А велика ли подорожная? – сунулся Иван. – Пару сребреников наскребу, но на большее ты уж лучше и не рассчитывай! Ты не смотри, что одет хорошо – я по правде-то круглый сирота, ни кола ни двора своего не имею, при брате старшем приживалой бесправным ючусь, в конуре собачьей ночую!
Синеглазка аж глазами захлопала от такой внезапной прижимистости. Раньше она жениха своего в подобном не замечала.
Впрочем, Чудо-Юдо словно вовсе ничего не услышало. Ясно, что за проход через мост не денег оно желало, но совсем иного. Странного и необычного, как оно само.
– Покажите мне что-нибудь эдакое, чего я раньше не видывал, о чем раньше не слыхивал! – потребовало Чудо-Юдо. – Тогда пропущу.
Путники призадумались. Склонили головы, стали совещаться. Это ж какую задачку им задали!
Разумеется, первым, как обычно, догадался Иван. Он всегда первым в таких случаях доспевал. Вот и сейчас – просветлел ликом, достал из котомки яйцо вареное и протянул Чуду-Юду.
– Это что? – не поняло оно.
– Яйцо, – гордо ответил княжич. – Куриное.
– Это я вижу. Ты зачем мне его даешь?
– А ты его раньше видывал? – спросил Иван.
– Яйца-то?.. Видывал.
– А вот это, именно это – видывал?
– Допустим, нет, – осторожно ответило Чудо-Юдо.
– А слыхивал о нем?
– О именно вот этом?.. Не слыхивал.
– Ну и чего ж тебе еще надо?
Чудо-Юдо пристально уставилось на Ивана. Потом на яйцо. Потом снова на Ивана. Потом отодвинулось в сторону и молвило:
– Проходите.
Довольный собой Иван зашагал по мосту. Теперь, с дозволения его стража, стал тот вовсе не раскален и даже не горяч, а только тепел.
А Чудо-Юдо, проводив его взглядом, покачало головой и сказало Василисе:
– Да уж, таких дураков я и впрямь раньше не видывал… Проходите и вы, чего уж.
За Пучай-рекой Навь открылась уже совсем другая. Посветлее, поживее. Вдоль дороги деревья росли о ликах человечьих, за ними терема виднелись.
Встречались иногда и прохожие – да и не только духи, но и жутики разные, нечистики. Иные вроде знакомые по сказкам и кощунам, а иные вообще незнамо кто. Как тот карла с глазом промеж ягодиц.
Так долго ли, коротко ли, а пришли путники к перекрестку. Три дороги дальше вели, а перед ними стоял огромный дубовый идол. Великан с семью личинами – из одной шеи исходят, под одним шеломом сходятся. На поясе семь ножен с мечами, а восьмой – в руке.
– Руевит, – молвил Яромир. – Судья душ.
Иван глянул на идолище и опасливо перекрестился. А Синеглазка вздохнула устало и спросила:
– Дальше куда нам?
И то, дороги дальше вели очень разные. Левая голубела-серебрилась, светом чудесным завлекала, а вдали как будто радуга виднелась. Срединная так и тянулась, как до этого, листвою зеленела. А правая уходила вниз, снова к огненной реке – и жар ее аж досюда доставал.
– Туда если пойти, где свет волшебный – в Ирий-сад придем, – объяснила Василиса. – А ниже по реке Смородине – в Пекло, где Ниян-Пекленец души очищает.
– Не, туда мы не пойдем! – заявил Иван. – Лучше уж в Ирий! Там вона как красиво!
– Да нет, Вань, в Ирии мы ничего не позабыли, – возразил Яромир. – Да и не пустит нас туда никто. Нам, прости уж, именно в Пекло дорога. Там где-то ведь и Вий проживает, батюшка Кащея. Оттуда мы обратно в Явь выйдем.
Иван часто заморгал. Соваться в самое Пекло ему совсем не хотелось. Оно ж, верно, то самое Пекло и есть, которым батюшка архиерей с амвона стращал.
Да выбора-то нема. Для того все и затевалось, для того и спустились в мир мертвых. Чтобы в Костяной Дворец короткой дорожкой попасть.
Не особо-то она короткая получилась на поверку. Вовсе даже длинная.
А теперь еще и Пекло. Самая худшая то оказалась часть Нави. Жуткая. Кошмарная. Огонь везде и дым, смрад нестерпимый и скрежет зубовный. Идти старались околицами, остерегаясь местной погани. Иван поминутно хватался за меч, но покуда бог миловал, трогать их не трогали.
Надо всем этим возвышался мрачный чертог. Громадный и страшный, из черного гранита да холодного железа. Река огненная к нему заворачивала, кольцом окружала.
– Ишь, страсть какая, – покосилась туда Синеглазка. – Не хотела б я в таком жить.
– Тебя туда и не пустит никто, – ответил Яромир. – Это хоромы самого Нияна, князя-воеводы над Пекельным Уездом, Повелителя Мучений. И жены его, Нии.
– Семейное гнездышко, – хмыкнула Василиса.
– Семейное, – кивнул Яромир. – Ния мучимых в Пекле утешает, страдания их облегчает.
– Добрая она, значит? – удивилась Синеглазка. – И за таким мужем?
– А как без этого? Без нее-то Ниян бы совсем ожесточился. Он крутенек ведь, суров.
– В прежние времена ему вообще кровавые жертвы приносили, – добавила Василиса. – И не только зверей, но и людей резали.
– Не добрых людей, положим, – возразил Яромир. – Татей, разбойников всяких. Когда случался мор или война, тогда, верно, кидали жребий среди тех, кто в остроге сидел – и кому выпадало, тех убивали во славу Нияна. В провалы земные сбрасывали, дабы кровью насытился, а от невинных беду отвратил.
– И что, работало? – заинтересовался Иван.
– Да поди знай, – пожал плечами Яромир. – Меня тогда еще на свете не было. Да и как тут судить? Коли прошел мор – так, может, он и без жертвы бы прошел. А коли не прошел – так, может, без жертвы он бы еще сильней стал?
– И то верно, – глубокомысленно кивнул княжич. – Домой воротимся, брату присоветую так поступать.
– Тебя за такое предложение архиерей от церкви отлучит, – сказала Василиса.
– И крестом охерачит, – добавил Яромир.
– Что сразу охерачит-то?! – возмутился Иван. – Я же к истокам вернуться хочу! К мудрости народной, что предками завещана!
Яромир прищурился, в который раз пытаясь уловить во взгляде Ивана скрытую издевку. Ан не было ее ведь.
Кажется.
– Ты не подумай, – сказал он. – Тут Пекло обустроено – оно не просто так. Через мучения здесь души очищаются. К новому рождению готовятся. А кто очистился – так тому у Нияна и не ад вовсе, а место благое… ну как благое… не Ирий, конечно. Но жить можно. Может, батюшка мой тоже тут обретается…
– А он у тебя грешник был, что ли? – удивился Иван.
– Грешники – это ваше, христианское, – поморщился Яромир. – Предки наши… да и твои тоже, к слову… они иначе жили. Добрый человек тоже может заложным покойником стать – а они живым вредят. Вот их в Пекле и держат, чтобы очищались.
– А заложные покойники – это кто?
– Нечисть злая, из людских духов народившаяся. Навьи, Лихорадки, Бабаи… Князь Ниян ими всеми верховодит.
– Ниян? – вскинула брови Василиса. – А Вий тогда кто?
– Тоже воевода как бы, – объяснил Яромир. – Судья мертвых. Под Нияном ходит.
– Ходил, – поправила Василиса. – Из собственных Вия уст я слышала, что Ниян давным-давно ушел. Нет его больше в этом мире.
– Конечно, нет, – усмехнулся Яромир. – Только не в этом мире, а в нашем, для живых. Его там особо-то и не бывало никогда. Он же здесь, среди мертвецов.
– Думаешь, Вий это имел в виду? – усомнилась Василиса.
– Ну а что ж еще? Ты ж чертог сама видишь.
– Но прочие-то боги все ушли.
– Ушли. Нечего им на Руси больше делать. Ниян тоже потом уйдет… самым последним. Когда уже и среди мертвых не останется тех, кому дороги старые боги.
– Как ночной сторож, – глубокомысленно заметила Василиса. – Уходит последним и гасит факелы.
– Да, сторож над царством ночи, над сонмищем мертвецов. И ты со мной лучше не спорь, я это сызмальства еще помню. Вий Быстрозоркий – боярин Нияна-Пекленца, судья мертвых и воевода над всей нечистой силой. А Ниян-Пекленец – боярин Чернобога Древнего, володыки всех мертвых и хозяина всего Навьего Царства.
– Вот и неправда, – возразила Василиса. – Ниян – это вовсе даже сам Чернобог и есть. Просто другое его имя, другая личина.
– Ну ты скажешь, – хмыкнул Яромир. – Может, князь Глеб да князь Всеволод – тоже один человек, а Тиборское княжество – просто такой кусок Владимирского? Разные они совсем, Ниян и Чернобог.
– А я вот иное слышала, – покачала головой Василиса.
– Да тебе-то откуда знать?
– А тебе?
– Может сходим, да сами посмотрим? – радостно предложил Иван. – Черный терем навестим, у Чернобога погостим!
– Не Чернобог там, а Ниян, – проворчал Яромир. – И нечего нам там делать, коли дуром загибнуть не желаем. Нам во-он в те чертоги. Терем Вия Быстрозоркого.
Мрачное обиталище то ли Нияна, то ли Чернобога, а то ли обоих сразу обошли стороной. Но даже окраины Пекла не были гостеприимны. Беспроглядная погибель висела в воздухе, и стенания слышались отовсюду.
Чертоги Вия оказались не так величественны, как у судьи мертвых. Тоже немалый терем, поболе тиборского кремля, но не так, чтобы горой нависать. И не из камня да железа, а из дерева. Словно множество толстых, потемневших от древности корней сплелись, соединились в этакую великанскую лачугу.
И над лачугой росло дерево уже живое. Дуб-исполин, о сотню саженей в обхвате, кроной в небеса уходящий… хотя какие тут небеса, в Нави? Он же подземный мир… наверное. Значит, не в небо крона уходит, а в потолок упирается.
И был дуб черен, как смола. Ни звука не издавал, хотя листва явственно шелестела. Словно не само дерево, а только его тень.
– Когда-то это было Мировым Древом… – вздохнул Яромир.
– Что еще за Древо такое? – спросил Иван.
– Величайшее на белом свете. Оно растет между мирами, соединяет их… Когда-то по нему можно было подняться в сам Ирий, побывать в диковиннейших местах… А теперь остался только малый пенек между Явью и Навью…
– По нему-то мы в Явь и выберемся, – добавила Василиса. – Прямо Кащею в чертоги.
Иван смерил дубище взглядом. Вот это ж ни черта себе пенек. Дерево-великан, на котором сундук Кащея висел, рядом с ним так, былинка степная.
Хотя обликом схожи. Не родня ли?
О том Иван и спросил. Яромир посмотрел на него досадливо и молвил:
– Конечно, родня. Я ж тебе еще тогда о том говорил. Два таких дуба было заветных – один на Буяне, другой в Кащеевом Царстве. Когда в Яви Мировое Древо совсем зачахло, захирело, кто-то выходил два малых ростка, отводка. Один корнями к Нави спустился, другой ветвями в Ирий потянулся. На Буяне Перуново древо росло, у Кащея… бес его знает, как Кащеево прозывается.
Вокруг громадного дуба высились медные светочи. Вместо факелов или лучин сияли на их вершинах алые шары – словно злые глаза. Среди них суетились создания некие – не то черти, не то бесы. Костлявые, мохнатые, с рожками. Головки крохотные, а носы длиннющие – ровно кукиши торчат.
– Шиши, – прошептала Василиса, присев за кустом. – Виева челядь. Ладно хоть, самого его дома нет.
– Как узнала? – спросила Синеглазка.
– Сферы красным горят. Значит, хозяин отлучился. Оно нам на руку.
– На руку-то на руку… да только как мимо шишей пробираться? – спросил Яромир. – Дюже их много.
– Да они мелкие ж, дохлые, – начал выпрямляться Иван. – Я ща как крутану мельницу!.. зашибу половину!
– А со второй половиной что делать думаешь? – осведомился Яромир.
– Еще раз крутану!
Яромир с Синеглазкой переглянулись и поцокали языками.
Василиса вовсе глаза закатила. Эх, сюда бы шапку-невидимку ее, в которой она по Костяному Дворцу вольной птицей гуляла! То-то смеху было бы, среди шишей незримо расхаживать!
Только вот нет у нее больше заветной шапочки. Отнял змий Тугарин и Яге Ягишне отдал. Верно, при ней она сейчас.
Да и не надеть одну шапку на четыре головы.
Ивана все же угомонили, а за шишами наблюдали не один час. Смотрели, как те ходят, как меняются караулы. Узнали немного – рогатые нечистики носились беспорядочно, как мураши. То вроде на месте замрут, путное что делают – а тут же вдруг задергаются, ровно припадочные. Иные дрались, пихали друг друга. Некоторые на дерево зачем-то карабкались, за кору цеплялись, да тут же и отпускали, обратно падали.
– Мне наставница говорила, что у шишей умишка меньше, чем у твари насекомой, – шепнула Василиса. – Может, обхитрим их как-нито?
– Ну это ж ты у нас Премудрая, – шепнул в ответ Яромир. – Тебе и бабки в руки.
Василиса сердито прикусила губу. Хитроумный оборотень и сам был горазд на выдумки, но сейчас ехидно следил за ней, ожидал – что предложит новоявленная баба-яга?
– Шишей отвлечь можно, – наконец сказала она. – Они две работы разом делать неспособны. Коли их что займет – ничего иного уже и не заметят.
– Может, им клубок тогда кинуть? – предложил Иван. – Пусть играют, как кошки. Где ж он… где… ах да, он же в болоте утоп.
– У меня другой остался! – вспомнила Синеглазка.
– Клубков у нас на всех не хватит, – отмахнулась Василиса. – Им бы лучше… дайте-ка подумать…
– Да что тут думать? – выпрямился Яромир. – Я их за собой уведу. А вы лезьте.
– А ты-то как же?! – воскликнул Иван.
– Да меня-то шишам не поймать. Вернусь от них и догоню вас. Ну, готовьтесь!..
Оборотень кувыркнулся через голову, поднялся огромным волком и выскочил аккурат перед деревом. Завыл-заголосил насмешливо, хвостом задергал, разве что на задние лапы не встал.
Шиши обернулись все разом. Замерли на секунду-другую, таращась на явившегося вдруг зверя, а потом все разом же к нему и кинулись. С визгом, с воплями.
Было их не менее чем с полсотни. Ростом малы и в плечах узки, но злобны и бесстрашны. Догонят если, набросятся – так растерзают и оборотня.
Но Яромир, понятно, не стал дожидаться. Только хвостом вильнул в одну сторону, а сам скакнул в другую – и ну бежать!.. Припустил что есть мочи, едва лапами земли касаясь.
С минуту так бежал, потом обернулся – а шиши-то уж поотстали, растянулись. Иные вовсе уже остановились, назад поворотили.
Тогда и Яромир приостановился. Нарочито лапой о кочку запнулся, споткнулся вроде как. Даже взвыл болезненно, прихрамывать начал.
Вот уж глаза-то у шишей разгорелись! Так они завопили, точно клад нашли. Помчались что есть духу – даже и те, что поначалу у дерева остались.
Тут-то Иван, да Василиса, да Синеглазка к дубу и кинулись. На шум из трещин меж корней высунулись еще четверо шишей – да то уж не беда была. Двоих Иван кладенцом посек, одного Синеглазка саблей рубанула, а последний сам спрятался поглубже, заверещал по-заячьи.
– Вылезай, собака, вылезай! – замахал мечом княжич. – Отведай булата русского!
Шиш не вылезал. А вот корню дубовому худо пришлось. Щепки летели, ровно под топором дровосека. Василиса, возмущенно на такое глянув, ахнула:
– Ты что творишь, бестолочь?! Один заветный дуб загубил, еще и другой хочешь?!
– Оставь ты его, Ваня! – добавила и Синеглазка. – Мы тут за этим, что ли? Там Яромир уж вернется вот-вот, а мы тут копаемся!
Иван неохотно, но все же оставил бедного шиша. Ударил только последние два раза – уже просто из упрямства. Показать чтоб – не по бабьему велению он это делает, а потому что сам так захотел.
И последним-то ударом он корень как раз и перерубил! Огромный тот был, древний, каменной почти твердости – да меч Самосек тоже не в деревенской кузне родился.
Василиса аж вскрикнула тоненько. Но тут же смолкла – увидела, что из того корня льется. Воды струйка – самой обычной на вид.
Только баба-яга молодая в ней гораздо большее увидела. Она резво достала из котомы лагунец, выплеснула из него молоко и подставила под струю.
Очень осторожно, стараясь не коснуться воды пальцами.
– Это что? – заинтересовалась Синеглазка.
– Мертвая вода, – коротко ответила Василиса. – Не трогайте.
– А то помрем? – догадалась поляница.
– Помереть не помрете, но и живыми не будете. Мертвая вода в нежить обращает.
– Ишь ты, говна какая! – выпучил глаза Иван. – И зачем она такая нам?!
– Дурак ты и есть дурак, – презрительно глянула на него Василиса. – Если мертвую воду вместе с живой использовать, можно мертвого воскресить. Живая же есть у вас?
– Есть, – кивнул Иван. – Нам дедушко Всегнев полный лагунец в дорогу налил.
– Вот и береги ее пуще глазу!
– Хватит, полезли! – дернула Василису Синеглазка. – Яромир бежит!
Оборотень и вправду уж возвращался. Изрядно он за собой шишей поводил, но не вечно же. Как заметил, что им совсем уж надоело, что многие назад уже бредут – так и сам повернул.
Василиса едва успела закупорить лагунец. Иван вскинул ее кверху, подсадил. Синеглазка забралась сама, полезла кое-как по стволу. Благо был дуб так огромен, что в трещины вся ладонь входила, вся ступня проваливалась.
– Эге-ге-ге-ей!.. – раздалось снизу. Яромир сходу кувыркнулся, обернулся полным волколаком и полез по стволу, цепляясь когтищами. – Вы чего копались столько?!
– Мы мертвую воду нашли! – похвастался Иван.
– Ну молодцы, конечно, – похвалил Яромир. – Только лезьте быстрей!
И то сказать – снизу дуб облепили шиши. Они карабкались, точно белки – и древолазы из них оказались отменные. Расстояние быстро сокращалось.
Вот уже один взмахнул лапой, схватил почти Ивана за сапог. Тот пнул шиша в рожу – да не попал.
– Не трожь сапоги, скотина! – крикнул он. – Я уж терял одну пару! Второму разу не бывать!
– Богатырь, Ваня, настоящий богатырь! – похвалил Яромир насмешливо.
Он лез быстрее всех. Уже успел опередить Василису, вернуться обратно, перегрызть глотку одному шишу и швырнуть его в кучу других. Матерый оборотень был здесь, словно рыба в воде.
Вот остальным приходилось потруднее. Особенно Синеглазке. Поляница выросла-то в степи, в лесах бывала редко, по деревьям отродясь не лазила. Василиса и то справлялась лучше, хоть и не богатырка.
По счастью, шиши вскоре оставили преследование. Сначала вроде медленней стали карабкаться, а потом вовсе заверещали, завопили и двинули обратно.
А сверху что-то забрезжило. Свет какой-то – да все ярче, ярче!..
– Это мы уже к Яви подбираемся?.. – спросил недоверчиво Яромир.
– Да нет, рано еще… – ответила Василиса. – Непонятное что-то…

Глава 24

Огонь пылал со всех сторон. Дымило и чадило так, что не продохнуть. Пламя Змея Горыныча было так горячо, что раскаляло сам воздух.
Но два белобородых старца каким-то образом оставались живы. Отец Онуфрий и Всегнев Радонежич сидели в седлах, озирались – и даже тепла не чувствовали. Их озарило сиянием, и страшный драконов огонь бессильно его лизал.
– Твое колдовство, язычник? – с неприязнью спросил архиерей.
– Не мое, – огрызнулся волхв. – И не колдовство. То Даждьбога заступа. Благодать солнечная.
– Колдовство, – отрубил Онуфрий. – Нечестивое.
– Ну так поди вон из-под него! – возмутился Всегнев. – Чего стоишь тут, пользуешься?!
Архиерей гордо отвернулся.
Пламя Горыныча бушевало люто, но недолго. Пищей ему была только ранняя весенняя трава, а ее оно сожрало быстро. Секунд несколько всего прошло – и два старца уж поскакали дале, к Тиборску… к проплешине, в которую тот превратился.
Пустошь. Огромная голая пустошь. Даже земля потрескалась, просела сухой яминой. Словно и не было тут никогда города. Словно вовсе никто никогда тут не жил.
Страшно было дыхание Врыколака. Страшно было пламя Змея Горыныча. Но в сравнении со взглядом Вия – так, искорки, угольки тлеющие.
Целый город!.. целый город обратил в ничто, просто на него глядючи!..
Погибли несчетные тысячи – в основном женщины, дети, старики.
Вот она, сила древних богов…
– Что наделал, нехристь… – прошептал Онуфрий.
– Да, такого я даже от Кащея не ожидал, – согласился Всегнев.
Для чего они оба здесь, старцы понимали без слов, одним душевным стремлением. Страшен Кащей, ужасен, беспощаден – но он всего лишь колдун. А вот прародитель его – само зло во плоти. Повелитель кошмаров и сам кошмар ночной. Коли останется он при сыне, коли и дальше будет ему пособлять – ничто мир людской не спасет.
Их самих уже заметили. С гиканьем, с посвистом навстречь жрецам неслись два татаровьина. Даже не доставая сабель, с одними плетьми сыромятными.
Видать, не приняли старичков всерьез, безобидными сочли.
Жестоко ошиблись. Всегнев Радонежич выпрямился в седле, крутанул тяжелым посохом – и разбил голову подлетевшему первым. Второй успел таки ожечь щеку отца Онуфрия, да тут же плеть и утратил. Архиерей схватил ее за хвост, дернул на себя.
Татаровьин взвизгнул. Он-то ожидал встретить испуганного деда, бегущего из сожженного Тиборска. Много их таких тут было – кто успел выскочить, пока город не обернулся пеплом. Потому и кружила по полю татарва – беглецов отлавливала.
Но в лицо ему глянул головорез с отрубленным ухом. Седой, как лунь, но крепкий, матерый. Потирая рассеченную кожу, он притянул татаровьина за шиворот и грозно вопросил:
– По какой щеке ты меня ударил, нехристь?
– По… по левой!.. – растерянно ответил татаровьин.
– А вот и зря! Ибо сказано в Писании: «Если кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую и будешь совершен»!
– Но…
– Но про левую щеку там ничего не сказано!!! – рявкнул архиерей, шарахая татаровьина огромным крестом.
Другой татарвы близко не нашлось. Не подступали они к уничтоженному Тиборску, стороной обходили.
А вот навьи – дело другое. Эти кружили в воздухе черным вороньем, бесшумно и бесстрастно. Ужас сеяли, страх навевали.
Заприметив святых старцев, иные уже приземлялись. Спускались тенями, тут же обретали плоть, поднимали мертвые руки.
Темнело вокруг, вечерело. Мрак сгущался.
Белый и черный кони скакали так, что свистал в ушах ветер. Все холоднее вокруг становилось, все сумрачнее – но словно две искорки, они неслись по полю. Мимо навьев, мимо упырей, мимо раскаленных печей шуликунов.
Но их становилось все больше. Впереди уже стояли стеной. Еще немного – и сомнут, разорвут в клочья.
– Слыхал я, что волхвы-облакопрогонники язычным своим колдовством дожди призывать способны! – крикнул архиерей угрюмо.
– А коли бы и так?! – откликнулся скачущий волхв.
– Призови дождь, нехристь!
Не стал Всегнев Радонежич спрашивать, к чему сие нужно. Просто руки вскинул на скаку и возгласил:
– Вода на камень, а дождь на поле! С неведомой горы камень, с невидимой кручи дождь! Гой!
И дождь хлынул. Из собравшихся в изобилии туч полила вода – ледяная, березеньская.
А отец Онуфрий воздел святой крест и провозгласил:
– Господи Боже наш, освятивый струи Иорданския спасительным твоим явлением: сам и ныне низпосли благодать Святаго Твоего Духа, и благослови воду сию: яко благословен еси во веки веков! Аминь!
Визг! Адский визг разнесся над полем, когда обернулась дождевая вода святой! Навьи и упыри аж скорчились под этими струями, задымились, завыли от страшной боли!
– Это вам не кисель, – угрюмо сказал архиерей.
Но визжать-то нечистые визжали, да подыхать не спешили. Дождь все-таки – он просто дождь. Капли отдельные. Кожу пожгло, кому-то и в глаз залетело, но и только-то. Навьи с упырями даже злей от того стали – и теперь-то уж они ринулись всей кодлой! Даже те, кто далеко был, кому дела не было до явившихся на погибель старцев, теперь узнали в них жрецов.
А жрецы, известно, нечисти особенно ненавистны.
– Эх, храм бы нам сюда!.. – воскликнул Онуфрий. – Туда-то уж не сунулись бы!
– Давай в мое капище, долгополый! – повернул коня Всегнев. – Уже недалече!
И впрямь недалеко оказалось капище Даждьбога Трисветлого. До сего дня отец Онуфрий и близко к нему не подступал, глядеть в ту сторону лишний раз отказывался, а князю чуть не ежедневно на темечко капал – изничтожь да изничтожь.
Но сегодня он себя смирил. Подлетел к усатому идолу и даже не сплюнул. Не до того сейчас было – нечисть уж на плечах висела.
Хотя самого капища они и впрямь сторонились. Ни единого навья внутри не оказалось, ни даже завалящего упыря. Крепко освятил кумирню Всегнев Радонежич, добротно.
Но отец Онуфрий, конечно, на языческую силу не положился. Едва спрыгнув с коня, принялся крестить вокруг, кропить святой водой. Каждую былинку благословил.
Всегнев тоже сошел с коня. Встал подле верного друга, зарылся лицом в гриву, зашептал что-то.
Архиерей же торопливо огляделся. По пятам за ними шли упыри. С неба шлепались все новые навьи. Но с другой стороны капища стеною стоял лес – и там нечисти было поменее. Отец Онуфрий расседлал своего жеребца, хлопнул его по крупу и велел:
– Ступай, Фараон. Ступай.
Тот непонятливо глянул на хозяина. Черный конь всю жизнь носил тиборского архиерея. Шагу от него не отходил, еще жеребенком с рук ел.
– Пошел, кому сказано! – прикрикнул старик, хлестнув коня уздечкой.
Тот захрапел, поднялся на дыбы – и поскакал. Умчался в лес, исчез среди деревьев.
Тут и Всегнев закончил прощаться. Погладил в последний раз своего Светозара и произнес тихо:
– Возвращайся в Ирий.
Солнечный конь Даждьбога был поумней хоть и тоже смекалистого, но все ж обычного коня Фараона. Ему дважды велеть не требовалось. И в лес он не ускакал – просто выпрыгнул из капища, мордой оттолкнув случайного упыря, рванулся кверху… да и побежал по воздуху!
И выше все, выше! И сам все прозрачней, все расплывчатей! Вот уж не конь по небу скачет, а облачко белое, солнцем пронизанное. Тучи колдовские от его лучей разваливались, и капище озарило чистым сиянием.
– Нет назад теперь дороги, – произнес в никуда отец Онуфрий. – А вот дело у нас одно осталось. Хотя ты лучше уйди, язычник, я и один управлюсь.
– С дуба рухнул, долгополый? – хмыкнул Всегнев. – Куда я тут уйду? Управится он. Это я и один управлюсь, а ты иди себе лучше. Хоть жив останешься.
– Жив я оставаться не собираюсь, – сумрачно ответил архиерей. – Ибо рек Христос: нет большей любви, чем отдать жизнь за други своя. А вот ты ступай себе подобру-поздорову. Поди, псалтырь в руках не держал, а удумал с силой нечистою сражаться. Разве можно так – неокрепшей, некрещеной душою-то?
– Сам ступай. Не отведал я своих яблочек молодильных – значит, и не судьба мне дальше землю коптить. А душа у меня хоть и некрещеная, да уж покрепче твоей будет, малахольный.
– Ну как знаешь.
А границы капища уже трещали по швам. Нечистой силы становилось все больше, толпилась она все гуще. Дорога в лес, которой ускакал Фараон, уже тоже перекрыта – не выйти больше, не спастись.
Вот и первый нав перешагнул невидимую черту. Дернулся, как человек, что входит в холодную воду, но тут же оправился, двинулся дальше. Всегнев Радонежич покрепче стиснул посох, а отец Онуфрий схватил случайную ветку и очертил на земле круг.
В оном круге волхв с архиеерем и встали спиной к спине. Враги прежде, враги и сейчас, они молча, без единого слова заключили здесь союз против врага худшего.
– Ангел мой, сохранитель мой… – забормотал отец Онуфрий. – Сохрани мою душу, укрепи мое сердце на всяк день, на всяк час, на всякую минуту…
– Встает солнышко Красное, Даждьбоже наш, Мир светом озаряется, радостью полнится… – шептал по другую сторону Всегнев Радонежич. – Душа моя благодати хочет, ибо есть я Внук Дажбожый…
Вокруг охранной черты словно сгустился туман. Все новые и новые навьи вступали в капище, искали незримых для них жрецов. Ходили и бродили, смотрели сквозь них, зубами скрежетали.
От нечисти было уже не продохнуть. Бесы и мары подступили вплотную, почти касались волхва и архиерея. Одни в обличьях черных кошек, другие – собак, волков, свиней, змей, ворон и сорок. Тоже только черных. Иные явились в виде клубков ниток, ворохов сена, камней.
Все вопили, каркали, рычали, хохотали. Такой гвалт поднялся, что мыслей не слыхать.
В круг нечистые пройти не могли. Волхва и архиерея оградила словно железная стена. Но держалась оная лишь на силе духа тех, кто внутри стоял. Ослабни воля святых старцев, дрогни на секунду – и сразу увидят, кинутся, разорвут.
И бесы с марами прекрасно это знали. А потому бесновались несказанно, показывали всякое, немыслимыми ужасами стращали.
– Испугать вздумали?.. – размашисто перекрестил их отец Онуфрий. – Меня. Православного батюшку… И чем?!
Бесы резко отпрянули. Раздались в стороны. Послышались вопли, визги… а потом все стихло.
И вот тогда-то волхв с архиереем увидели его. Весь в черной земле, словно только что вырылся из могилы, к ним шагал сам Вий Быстрозоркий. Две нагие мавки бережно вели его под руки.
Бесы, навьи, мары и прочая нечисть стояли в гробовом молчании. Вий ступал тяжело, неспешно, и каждый его шаг отдавался гулом.
А вокруг оживали трупы. Мертвые тиборцы, татарва, людоящеры – стоило Вию приблизиться, как они начинали шевелиться. С тоскливым воем вставали, становясь упырями.
– Подымитесь… – вещал судья мертвых. – Подымитесь моей волею…
В капище он вошел, словно не заметил. Но перед кругом все же остановился, запыхтел из-под железной личины. Только его дыхание и нарушало тишину.
– Храбрые… – наконец произнес он, вперив в жрецов слепые очи. – Богов прислужники… Старых… Новых… Почто явились, почто дерзите? Бежали б с остальными – живы бы остались…
– Сам ты есть прислужник Чернобога! – огрызнулся Всегнев. – Сам поди прочь, покуда цел! Яре-яр!..
Кажется, Вий разозлился. Понять по лицу было невозможно – глаза затворены, рот личиной прикрыт. Но воздух вокруг него стал каким-то тяжелым. Даже нечисть отшатнулась, подалась назад.
– Чей ты волхв, человечек? – процедил Вий. – Какому богу служишь? Перуну?
– Даждьбога я волхв! – гордо ответил Всегнев. – Царя-солнца, Сварогова сына! Око его с небес на тебя смотрит – почто не трепещешь, отродье Нави?!
Вий выпрямился и стал раздуваться. Он вырос, словно дымный столб, воздвигся над старцами в круге – и голос его загремел громом:
– Не дерзи мне, былинка! Я древнее и Даждьбога, и Чернобога, и Перуна! Когда-то меня прозывали Отцом Богов! Я звался Вайя!.. Кумарби!.. Крон!.. Я был великим богом, когда твой Даждьбог еще писался в портки, щенок! Я царил над мирами!.. Я видел Потоп!.. Я сотрясал мироздание!..
– А теперь ты просто грязный бес, – сплюнул отец Онуфрий. – Древнее замшелое идолище, что лишь по попущению господнему все еще бродит по земле.
Вий издал утробный рык. Из туч сорвалась молния, вонзилась в идол Даждьбога. Деревянный истукан рассыпался пеплом, словно его и не было.
– Ишь, горазд с древом резным воевать, – усмехнулся Всегнев Радонежич. – Его и мальчишка с огнивом сумел бы спалить, геройство в том невеликое.
– Вы на свой круг рассчитываете? – тихо спросил Вий. – На черту запретительную?.. Меня она не остановит. Хоть она и в капище. Я вас в пыль стереть одним пальцем могу.
– Так отчего ж не стираешь? – вопросил отец Онуфрий. – Отчего грозишь только, пугало ты огородное? Сына твоего я не боялся – и тебя не убоюсь!
– А смерти не боишься, жрец?! – дохнул на него могильным хладом Вий.
– Победа веры есть презрение к смерти! – поднял крест архиерей. – Не устрашить тебе меня, идолище! Я щас тебя заочно отпою! Прокляну! И будешь ты гореть в геенне огненной аж до Страшного суда!!!
Очи святого старца сверкнули грозой, густые брови насупились двумя тучами. Но нависший над ним Вий только сдавленно зарокотал-засмеялся. Не смешно ли, в самом деле – две этакие козявки, мухи-однодневки, а таращатся без испуга, прямо ему в лицо. Словно и не ведают, что он их город одним только взглядом из бытия стер.
Маленькие глупые человечки. Как дети, что без страха лезут к медведю, хватают ядовитую змею. Не понимают еще, что те способны с ними сотворить.
– Сейчас я отворю очи, и вас не станет, – буднично произнес Вий, берясь за тяжелые веки. Нечисть вся сразу сжалась, прижухалась.
Не без труда он их приподнял. Немыслимой тяготою они ему стали. Замком, запирающим первозданную мощь Быстрозоркого.
Но их он, по крайней мере, поднять мог. От железной личины так просто не избавиться.
Тот, кто ее наложил, воистину знал свое дело…
– Узрите! – изрек Вий, убирая с глаз кожаные лоскутья.
Сверкнул его страшный зрак – и тут же скрылся. С уханьем на Вия пал филин. Огромная птица набросилась на чудовище, принялась клевать в глаза.
Вскрикнул Старый Старик. Око на миг пронзило болью, а веки выскользнули из пальцев. Упали, ровно крышки гробов.
– Поди прочь, глупая птица! – прогремел Вий. – Прочь!
И не подумал улетать филин. Да только зря. Грузен был Вий, тяжел, неповоротлив – но древняя сила в нем еще теплилась. Взметнулась толстенная ручища, сомкнула ладонь – и схватила филина за крыло. Затрепыхался он, задергался… и стих. Раздавил его Вий в кашу.
Только перья посыпались.
– Ах ты ж отродье гнусное!.. – обомлел Всегнев. – Даждьбог Сварожич, опряди ны исто здравой!!!
Он шарахнул оземь посохом – и хлынули с набалдашника лучи. Вонзились в тучу черную, распороли ей брюхо – и такой уж свет чистый пролился с неба!..
– А-а!.. – прикрылся рукой Вий. – А-а-а!.. Ты… как ты посмел… ну сейчас уж точно!.. точно в прах обращу!..
Снова он потянул кверху веки. Снова сжалась и прижухалась нечисть. Сомкнулись тучи, и так грянул гром, что небеса раскололись.
– Да воскреснет Бог, и рассеются Его враги, и пусть бегут от Него все ненавидящие Его… – зашептал отец Онуфрий.
– Даждьбоже наш Светлый, удерживаешь в бездне Землю нашу, творя жизнь и красоту великую, давая тепло и пищу детям своим… – вторил ему Всегнев Радонежич.
Руки Вия мелко дрожали. Весь земной свод мог поднять Старый Старик и на попа поставить, но собственные веки были ему страшно тяжелы.
– Как исчезает дым, так и они пусть исчезнут; и как тает воск от огня, так пусть погибнут бесы перед любящими Бога и знаменующимися знамением креста… – глаголил архиерей.
– Проявляется к нам любовь Твоя, святостью и мудростью Веры нашей. Ласку твою внемля, славу Тебе творим, от земли и до Ирия… – продолжал и волхв.
Друг друга они при этом пихали локтями. Каждого раздражало, что второй перебивает святой речитатив своим пустобрёхством.
А веки Вия медленно ползли кверху. Почти уже. Почти стали видны смертоносные очи. Вот и земля под ногами задымилась, пар пошел, словно в бане.
– Радуйся, Многочтимый и Животворящий Крест Господень, прогоняющий бесов силою на тебе распятого Господа нашего Иисуса Христа, который сошел в ад и уничтожил силу диавола…
– Пусть летит она птицей ясной, извещая всем Предкам Русским, что чтим и поклоняемся Солнцу Всевышнему, Отцу кровному – Даждьбогу нашему…
Распахнулись! Распахнулись очи Вия! Узрел он двух старцев – и те глянули ему прямо в глаза!
– Вижу!.. Вижу!..
– Да воскреснет Бог, да расточатся врази его!!!
– Исторжение во тьму внешнюю!!!
Сомкнулись посох волхва и крест архиерея. Словно по наитию сплели они их вместе и выставили преградой. Бесстрашно в глаза Вию смотрели – и вздрогнул на миг древний бог. Растерялся. Как будто… песок под веками ощутил.
Произошедшее следом описать никак не возможно. Такой яркий свет вспыхнул, что не видно ничего стало. Нечисть завизжала и завопила, Вий страшно заревел, и только два надтреснутых голоса чуть слышно прорезались:
– Аминь!..
– Яре-яр!..
Капище Даждьбога утонуло в черном пламени. Исчезли в огне деревья, раскалился добела воздух и разверзлась сама земля.
А Вий затрясся, зашатался. Уменьшился до обычного своего роста, снова стал всего лишь Старым Стариком. Давно никто не оказывал ему такого отпора. Давно никто не святил его прямо в глаза.
Он и не подозревал, насколько стал хрупок за былые века, насколько ветх. Словно весь небесный свод обрушился сейчас на его плечи.
И под его тяжестью Вий провалился в преисподнюю.
А следом сгинуло и его нечистое воинство.
Бесы и мары исчезли первыми. Не во плоти, всего лишь мороки, они явились просто на шум, на запах благодати. Кащею они не подчинялись, и без Вия ничто их больше не удерживало.
Потом перестали быть живы упыри. Ушла поднимающая их злая сила, и трупы повалились трупами. Зубы и когти их сократились, глаза снова стали человеческими.
Улетучились и навьи. Поднялись все разом в воздух, обернулись птицами, а потом черным облаком – и втянулись в трещину хладным ветром. Поспешили за своим князем, обратно в Навь.
Разве что шуликуны никуда не сгинули – просто разбежались с воплями. Эти давно уж освоились наверху, много веков служили Кащею.
И когда рассеялся дым, когда схлынули окончательно бесовские наваждения, остались на голой земле только два старца. Один в белых одеждах, другой в черных.
И были они прозрачны, точно вода родниковая.
Растерянно глянули друг на друга архиерей Тиборской епархии и последний волхв Даждьбога. Оба сразу поняли, что теперь мертвы, что убил их Вий, как и обещался. Пусть и прогнала его сила божественная, пусть и убрался он восвояси – не вернет это к жизни ни стольный град Тиборск, ни их двоих.
– Ишь оно как вышло… – неловко проворчал Всегнев. – Ну ладно, что уж, не брошу тебя, долгополый. Попрошу за тебя в Ирии – может, смилостивятся…
– Ты околесицу-то не мели, – фыркнул Онуфрий. – Это я за тебя святого Петра просить буду. Надо было тебя, конечно, еще при жизни покрестить, да ладно уж, выкрутимся как-нито…
– И-эх, даже смерть тебя не исправила, лоб ты толоконный! – всплеснул руками волхв. – Я-то уж думал, хоть тут прозреешь – ан нет!..
– Да это ты, ты закоснел в заблуждениях своих языческих, дурачина! – жалостливо глянул архиерей.
Неизвестно, сколько бы они так спорили. Может, и снова до драки бы дошло. Да только излился тут как раз с небес свет чистый – и не в одном месте, а сразу в двух.
С одной стороны ангел Господень явился. В белых одеждах, с крыльями лебедиными и золотым нимбом над челом.
С другой – вила, облачная дева. Тоже в белых одеждах, но без крыльев и нимба. Зато верхом – красавица восседала на вилене, чудесном грозовом коне.
– Ну что, убедился?! – победно вскричал Всегнев Радонежич.
– Кто прав-то был, а?! – с ним одновременно воскликнул отец Онуфрий.
И снова принялись они друг с другом препираться. Небесные посланники с минуту даже слушали их с недоумением, но быстро вспомнили, что не ради пустой забавы они здесь. Взял ангел за руку одного старца, свесилась к другому вила.
– Все, все, дедусь, пошли, пошли, у нас времени в обрез, – ласково сказала облачная дева. – В Беловодье тебя уж заждались.
– Стой, куда?! – отшатнулся от нее отец Онуфрий. – Руки убери, нечисть поганая!
– И ты пошел вон от меня! – замахнулся на ангела посохом Всегнев Радонежич.
– Эй, да мы ж стариканов перепутали! – рассмеялась вила.
– Точно, ошибочка вышла, – согласился ангел. – Меняемся.
Вила переместилась к волхву, ангел взял за руку архиерея. Те сразу успокоились, вздохнули облегченно. Облачная дева помогла Всегневу Радонежичу сесть позади себя и сказала:
– Держись там покрепче, дедушка. Владыка Шамаш тебя уж заждался.
– Кто-кто?! – в ужасе воскликнул волхв, пытаясь спрыгнуть с виленя.
– То есть Аполлон, – поправилась вила.
– Кто-о-о?!
– Даждьбог! Трисветлый Даждьбог! У нашего господина много имен!
Только после этого Всегнев успокоился.
– Ну что, теперь-то все правильно? – осведомился ангел. – Больше без проволочек?
– Вроде можем расходиться, – кивнула вила. – Ты в гости залетай при случае, чайку испить.
– Днями наведаюсь, – пообещал ангел.
Отец Онуфрий поднял руку и помахал Всегневу Радонежичу. Тот махнул в ответ. Волхв и архиерей в последний раз встретились взглядами – и вражды в них больше не было.

Глава 25

Свет становился все ярче. Иван прикрыл даже глаза ладонью. Мало показалось – прикрыл и второй.
– Уй-ёй!.. – вскрикнул он, едва не грохнувшись.
Забыл, что по дереву карабкается. Огромному, как скала, с трещинами такими, что ногу спокойно поставить можно – да все же дереву.
И высота уже такая, что коли свалишься – костей не соберешь.
Хотя это ведь все еще Навь. Мир мертвых. Можно ли тут умереть? Иван крепко задумался, принялся чесать в затылке… и снова чуть не упал.
Но тут свет стал совсем ярок – и все мысли из головы вылетели.
Ибо сверху падал огненный ком, из которого несся бешеный рев. Следом тянулся дымный хвост, в котором мелькали искаженные лица.
Ползущих по Мировому Древу ком не задел. Мимо пронесся – да с такой скоростью, что и не разглядеть толком. Обрушился далеко внизу, у самого Виева чертога.
И алые сферы вокруг него потухли.
– Это что такое было?! – возопил Иван.
– Вовремя мы успели, – ответила Василиса. – То хозяин Вий домой воротился. И судя по реву – сильно не в духе.
Все невольно представили разгневанного Вия – и молча полезли еще быстрее. Вживую-то с ним встречалась одна Василиса, но слышать слышали все, даже Синеглазка.
Кто не знает подземного владыку, повелителя ночных кошмаров?
По счастью, дальше древолазов уже не беспокоили. Шиши их больше не преследовали, а никого иного на сем древнем стволе не встретилось.
Василиса вот разве что сунула руку в очередную трещину – и оттуда посыпались извивающиеся гусеницы. Жирные, мягкие и волосатые. Колдунья-княгиня вскрикнула, отшатнулась – едва тоже не упала, как Иван до этого. Хорошо, Яромир рядом оказался, поддержал.
А Иван тем временем ушел далеко вверх. Оставил остальных позади. Синеглазка поспешала что есть сил, но угнаться за суженым не могла.
Княжича манил новый свет. Уже совсем другой, чистый и ясный. Он обещал голубое небо и желтое солнце. Обещал мир живых.
И добрый молодец Ваня пер к нему, как заведенный. Лез по дереву, точно белочка.
И долез ведь, что самое главное! Взобрался на самую вершину… хотя как вершину? Не было у Мирового Древа вершины. Просто в какой-то момент в глазах вдруг помутилось, голова закружилась, и Иван обнаружил, что он в каком-то подземелье.
Откуда происходил тот свет, что Иванушка видел прежде, – непонятно. В подземелье было темно, где-то капала вода, а над головой рос еще один дуб. Громадный, толстенный, но даже в сравнение не идущий с тем исполином, по которому они карабкались час, а то и два.
Из щели между корнями Иван и высунулся. И было в подземелье хотя и грязно, хотя и темно, а видно – уже Явь, а не Навь. Княжич торопливо подтянул себя на холодные камни, выпрямился во весь рост и заорал во все горло:
– Я достиг вершины!!!
– Своего тупоумия? – сварливо спросила Василиса, высунувшаяся следом.
За ней появилась Синеглазка, а самым последним – Яромир. Этот сразу кувыркнулся через голову, возвращаясь к человечьему облику.
– Ну что, где мы? – тихо спросил он Василису. – Это Костяной Дворец? Ты тут одна среди нас бывала.
– Здесь я не бывала, – так же тихо ответила княгиня. – В это место меня царь Кащей не водил. Сама тоже не забредала.
– Ладно, оглядимся сейчас, посмотрим, что к чему… Ванька, не трогай дерево!
Иван, уже сунувшийся к огромному дуплу, сердито обернулся. Вовсе и не собирался он и этот дуб тоже губить. Не совсем дурак все-таки.
Просто хотел глянуть, нет ли там меда.
А что? В дуплах часто лесные пчелы ульи вьют. Да и шмели случаются.
А мед – он вкусный.
Не позволили. Оборотень разве что не за руку потянул княжича от черного дерева.
Василиса с Синеглазкой уже от него отошли и стояли возле единственного выхода. Темень в зале царила могильная, как в погребе. Только из той самой щели меж корнями и изливалось несколько света – холодного, серого.
Но выхода этот свет не достигал. Видны были три первых ступени, а дальше – кромешная чернота.
Конечное дело, страшно туда вступать. Мало ли кого Кащей мог на стражу поставить. Вдруг да возле самой двери какой великан с топором стережет? Сунешься туда, а он раз – и башку оттяпает.
– Эх, поесть бы сейчас!.. – широко зевнул Иван. – И поспать бы!..
Есть и спать действительно хотелось всем. Сразу же захотелось, едва в мир живых воротились. Да с такой страшной силой, что невмоготу. В животах словно мыши заскреблись, в глаза будто песком сыпанули.
Но спать на ледяном полу, подле этого дуба мертвых – по крайней мере неблагоразумно.
А вот поесть таки отважились. Расстелили самобранку, поснедали второпях.
Та словно тоже сообразила, что за место вокруг. Подала все такое, что на ходу есть возможно. Ботербороды с колбасой и коровьим маслом, булки с рубленым мясом, пирожки с сыром да вареньем. Покидали в животы, утолили собачий голод.
Василиса достала откуда-то маленький желтый череп. То ли кошачий, то ли еще какого зверька. Погладила его, шепнула что-то – и из глазниц полился свет. В нем стали видны ступени – каменные, стесанные за много лет. Раньше тут, похоже, хаживали нередко.
Но то раньше. А сейчас лестницу покрывал слой пыли. Ее явно не тревожили уже несколько седмиц.
Там, где пыль – там никого нет. Там безопасно. Рассчитавши так, Василиса двинулась наверх, высоко подняв череп-светильник.
Лестница оказалась не коротка, но и не длинна. И поднялись по ней путники в галерею – с каменными сводами, с витыми колоннами.
Тут тоже царил гробовой мрак. Лучи черепа выхватывали из него другие черепа – те валялись тут и там, словно на древнем поле брани. Иные отдельно, другие – в совокупности с целыми костяками. Не все человеческие – были и песьи, и змеиные, и даже один огромный, с парой громадных кривых зубов.
Индрик-зверь, не иначе.
Но пол и тут был пылен, без единого следа. Это утешало – знать, не суется в это подземелье никто из Кащеевой дворни.
Если, конечно, это в самом деле Костяной Дворец, а не иное какое место. Василиса Премудрая бабой-ягой стала буквально на днях, могла и ошибиться, спутать деревья.
Но когда Иван сказал о том вслух, княгиня одарила его гневным взглядом. И спросила с насмешкою, много ли, он полагает, даже в Нави растет этаких дубов – чтоб в небо макушкой упирались, да в мир живых выводили. Нешто их там столько, что возможно один с другим перепутать?
Иван только пожал плечами. Ему-то почем знать, сколько в Нави дубов? Он их не считал.
Галерея окончилась еще одной лестницей – только круглой теперь, витками уходящей вверх и вниз. И снизу веяло таким мраком, таким холодом… словно опять в Навь спуск, только теперь прямой дороженькой.
Даже ступени покрывал ледок.
Конечно, никто даже спрашивать не стал, куда шагать. Вверх все молча двинулись. И с каждой ступенькой становилось будто чуточку теплее и светлее – так до тех пор, пока над головой не показалось ясное небо.
Ход вывел сначала в погребец, а оттуда – на малый дворик, заросший бурьяном и лопухом. Его прикрывала решетка из стальных прутьев, но ту легко убрали разрыв-травой. Иван берег заветный стебелек, хранил в рукавной складке.
Куда они попали, тут уже никто не спрашивал. Хоть и не бывали здесь раньше трое из четверых, а только с первого взгляда поняли – Костяной Дворец перед ними. Второго такого чертога, верно, по всей земле не сыщешь.
Зловещ и темен он был. Огромен, внушителен, но угрюм и мрачен. Словно громадная берлога лесного чудища. Не окружен стенами, зато с обширным посадом – не терем, не кремль, а цитадель. Город-крепость, сам себе поселение.
Только пустынно тут оказалось. Иван вырос на княжеском дворе и знал, насколько там всегда шумно, какое вечно столпотворение. Украдкой даже и не высморкаться – кто-нибудь да углядит.
А тут – тишина. Ни стражи, ни челяди – ни единой души. Стоит Костяной Дворец пуст и покинут.
– А где все-то? – растерянно спросила Синеглазка. – Тут так и должно быть?
– Нет, – покачала головой Василиса. – О прошлом годе тут везде люду было – что огурцов в бочке.
– И куда все подевались? – спросил Иван.
– А вот это очень хороший вопрос… – задумчиво молвил Яромир. – И предчувствия у меня что-то недобрые…
Когда сюда добирались – думали, что в Костяном Дворце скрываться придется. Тайком красться, ровно тати ночные. Вообще ночи дождаться хотели, остеречься до поры.
Не шутка же, саму Кащееву смерть с собой несут! Коли ее потерять – это же верный конец всему!
Спустя время выяснилось, что Костяной Дворец хоть и опустел, да не полностью. То тут, то там все же сыскивались отдельные челядины. Бабы и старики в основном.
Одного пожилого татаровьина путники застали врасплох. Он тащил куда-то мешок репы, когда из-за угла вынырнул Яромир. Прижал локоть к горлу, толкнул к стене, рявкнул:
– Молчи, коли жить хочешь!
Татаровьин все равно уже раскрыл было рот пошире, да передумал, увидев саблю. Синеглазка уперла ее кончиком прямо старику в переносицу и молвила тихо:
– Звук един издашь – окривеешь. Второй издашь – слепцом станешь.
Татаровьин закрыл рот. После этого Яромир все же разрешил ему говорить, но негромко и почтительно. Богатырка продолжала грозить пленнику саблей, а оборотень принялся с расстановкой его расспрашивать. Кто да кто, чем занят, отчего цитадель пуста, куда все запропастились.
Звали татаровьина Худан, и служил он обычным кухарем. Прежде состоял в Кащеевом войске, ходил под Калином Толстым, что был допрежь нынешнего хана, Калина Рогатого. Бывал и в Булгарии, и на Руси. Потом устарел, да еще и охромел, стрелу в колено получив. Теперь трудится на поварне.
Из-за хромоты своей и в великий набег взят не был. Всех кухарей, кто здоров и не слишком дряхл, тоже ведь туда забрали, войско кормить.
– Великий набег?! – нахмурился Яромир. – На закат, на Русь?!
– А куда жь ищо? – ухмыльнулся татаровьин. – Прямо туда и пащли, усий держауай, в бальщой паход. Брат там мой минщой, сына дуа тожи.
По-русски он балакал складно, только звуки неверно выговаривал. Но до этого никому и дела не было – всех слишком взволновала суть услышанного.
– Как в поход?! – тряхнул Худана Яромир. – Он же должен был летом только!
– А уыступил уисной! Абманул усих, ха-ха… кхр-р!..
Татаровьин обмяк – с такой яростью пырнула его Синеглазка. Сабля только что сквозь голову не прошла.
– Поспешила, – с укоризною глянул на нее Яромир. – Не обо всем еще расспросили.
– Ничего, – холодно ответила Василиса. – В Кащеевых чертогах челяди вдосталь. Даже если всех боеспособных увел – одной привратни не един десяток остался. Найдем еще кого расспросить.
– То верно, конечно… – угрюмо покивал оборотень.
Иван растерянно лупал глазами. До него сказанное косоглазым стариком дошло позже, чем до остальных. Но в конце концов и он сообразил, что коли Кащей ушел в поход… не под Тиборском ли он сейчас уже?!
– Правду ль он сказал-то?! – возопил княжич. – Соврал, может?!
– Скорбно, да истинно, – ответил Яромир. – Вопрос лишь в том, насколько давно отсюда все ушли. Сколько времени у нас еще осталось.
– И осталось ли вообще, – добавила Василиса.
А Синеглазка широко зевнула. Глад-то путники утолили, но со сном боролись уже только кипящей внутри злостью. Поляница даже щипала себя украдкой, чтоб стоя не задремать.
– Ладно, нечего нам на подворье делать, – заявила Василиса. – Здесь у Кащея только амбары да конюшни, тут он вряд ли что драгоценное схоронил. Это надо во внутренних хоромах искать.
– Что искать-то? – спросил Иван. – Я что-то запамятовал – мы что ищем вообще?
– А незнамо что, – сказал Яромир. – Некий предмет, о который каменное яйцо расколоть можно. Только вот знать о нем мы только то и знаем, что он где-то в Костяном Дворце лежит.
– Эхма… – закручинился Иван. – Это что ж, обо все подряд этим яйцом колотить?!
– Коли получше что придумаешь – нам скажи. В ножки тебе поклонимся.
Внутрь Кащеевых чертогов прокрасться не так просто оказалось, как по подворью бродить. Это снаружи просторно и построек всяких тьма – есть где укрыться. А челядины редки и не так зорки, чтоб издали чужаков распознать.
Кому в голову придет, что у самых стен враги так бесстыдно ползают?
Но железные врата в сам кремль были хоть и не на запоре, да охранялись крепко. Четыре дивия на страже стояли, два татаровьина, да еще некое чудище – огромное, рогатое, лопоухое. Сидело оно на цепи у воротни, скалилось, кость козлиную грызло.
– Это кто такой? – шепнул Яромир, выглядывая из-за овина. – Велет, чугайстырь?..
– Див это, – мотнула головой Синеглазка. – Мы такого видали однажды, когда у Хвалынского моря кочевали.
– Дэв, правильно, – подтвердила Василиса. – Но вы его не бойтесь, он так – для устрашения. Старый совсем, из ума почти выжил. Вы дивиев бойтесь.
– Э, да мы и не таких дивиев шапками закидывали! – махнул рукой Иван. – Вот Косари на острове Буяне – вот это уж были дивии так дивии! А эти – тьфу на них!
– Тьфу-то тьфу, да если мы с ними схлестнемся, так шум подымется, – возразила Василиса. – А Кащей уж верно не совсем свою столицу оголил. Казну-то он не с собой забрал, кому-то ее стеречь поручил.
– И то правда… – пригорюнился Иван. – А что ж делать-то тогда?
– Непривычное для тебя дело делать нужно, Вань, – сказал Яромир. – Думать.
– Да ну тебя, – отмахнулся княжич. – Все б тебе язвить только. Да и шутку эту ты много раз уж шутил – не смешно давно.
– Здесь он тебя уел, – подала голос Василиса. – Ты лучше обернись-ка волком – я тут уловку одну придумала.
Не так уж и заковыриста оказалась уловка Василисы. Велела она Ивану с Синеглазкой грязью натереться, да одежу запачкать. Сама же повертелась, покружилась – да и обернулась старушонкой в лохмотьях. Сгорбилась, морщинами вся пошла, закряхтела так, словно недужит уже много лет. Сарафан ее тоже обветшал, истлел наполовину, и стала Василиса Прекрасная такова, что краше в гроб кладут.
Одни только глаза ее остались острыми, цепкими, молодыми.
– Горбитесь побольше, – наказала она Ивану с Синеглазкой. – Лица прячьте, а вот оружие напоказ выставляйте. А ты за мной хромай, да позлей выгляди.
В таком виде путники прошли мимо стражи, ровно мимо места пустого. Все-таки не один месяц Василиса в Костяном Дворце провела – хорошо запомнила, сколь разношерстны Кащеевы подданные. А дивии железнобокие – они дуроломы как есть, их вокруг пальца только дурак не обведет.
Татаровья – дело иное. Эти не глупы. Но состарившаяся Василиса приобрела немалое сходство с кратковременной своей наставницей – Ягой Ягишной. Так же ковыляла, так же припадала на одну ногу. Такую же ягу носила из собачьей шерсти, такую же клюку в руке держала.
Так что не посмели ее даже окликнуть. С этой старой людоедкой связываться – себе дороже. Перед Кащеем-то она лебезит, стелется – а вот простая челядь немало от нее горя повидала. За минувшие полгода две ее чернавки пропали куда-то – и никто о их судьбе не спрашивал.
Вот коли б на воротах псоглавец хоть один оказался – тут нахрапом бы уже не прокатило. Эти бы нюхом почуяли русинов, поляницу и особенно оборотня. Пришлось бы иную какую уловку выдумывать.
Но здесь путникам свезло – псоглавцев на страже не было.
Так они и попали внутрь. И тут-то уж Иван с Синеглазкой распахнули рты – такое вокруг богатство было. Коридоры широченные. Потолки высоченные. А роскошь воистину царская – стены золотом сусальным покрыты, колонны серебром. Лестницы коврами застелены, а где ковров нет – там перламутр сверкает-переливается.
А уж потолки-то, потолки!.. Жемчугами выстланы, каменьями драгоценными!
– Вот чего Кащею не хватает еще?! – взвыл Иван, завистливо озираясь. – На золоте ест, на золоте пьет!.. У меня брат – великий князь, так у него в сравнении – халупа убогая! Всеволод-князь побогаче, но и он рядом с Кащеем – нищеброд!
– Экая в тебе жаба-то завелась, – насмешливо сказал Яромир, ступая рядом на когтистых лапах. – Ты громко так не ори только, услышат. Куда сначала пойдем, Патрикеевна?
– В палату с диковинками, – бросила Василиса. – Кащей – он хитрый. Мог ту цацку заветную и не в казне вовсе схоронить, а где угодно.
– И выглядеть она как угодно может…
– Как угодно. Помню, когда я его про смерть его расспрашивала, он сказал, что та в голике, что в углу стоит. Испытывал меня. Теперь вот думаю – а не с двойным ли дном ответ был? Не в этом ли самом голике секрет, об который яйцо каменное разбить можно?..
– Быть не может, – покачал головой Яромир. – Кащей свою смерть на Буяне много веков назад схоронил. Тогда же и в каменное яйцо ее поместил. Значит, и ключу от яйца тоже много веков быть должно. Древнее это что-то должно быть. Способное веками храниться.
– Так оно же неразрушимо, как и само яйцо, – напомнила Василиса. – Откуда тебе знать – может, тому голику тысячи лет?
– Неразрушимый голик вопросы вызвать может, – рассудил Яромир. – Попытается кто прут вырвать, али в печку бросит – так сильно удивится. Озадачится этакой небывальщиной – и что он потом с этим делать станет? Слухи еще пойдут, узнают. Нет, прочное это что-то и само по себе. Из камня либо металла. И уж точно не в случайном месте лежащее – а то какой метельщик просто по нерасторопности выбросить может.
– Согласна, – чуть промедлив, кивнула Василиса. – Тогда точно вначале в палату с диковинками. Там таких древних вещиц – не сосчитать. И каждая на отдельной полочке сберегается, а слуги с них только пыль и сдувают.
Дивиев во внутренних помещениях почти не оказалось. Кащей забрал в поход почти всех. Оставил горстку-другую – сторожить самые важные горницы. У иных дверей они и торчали железными истуканами.
Да и вообще челяди в Костяном Дворце почти не встречалось. Стоял он пуст и покинут. Дожидался возвращения хозяина.
И все же шагали по нему путники осторожно, крадучись. Василиса чуть слышно постукивала клюкой, Синеглазка выглядывала из-за поворотов. Яромир вообще оставался волком, щупал ноздрями воздух.
– Слышь, Яромир, а вот тебя не тянет тут стены пометить? – спросил Иван, колупая пальцем золоченую лепнину.
– Чего?.. – аж оторопел оборотень.
– Ну углы всякие. Собаки ж метят. А ты чем хуже?
Яромир вздохнул, глядя в светлые, чистые очи Ивана. Тот ведь не подсмеивался. Всерьез спрашивал.
– Нет, Вань, не тянет, – проникновенно сказал он. – А тебя?
– И меня не тянет.
Палата с диковинками разместилась на четвертом поверхе, в одной из длинных крытых галерей. По одну сторону тянулись светцы с мерцающими лучинами, а по другую – полочки. Глубокие ниши в каменной стене. Возлежали в них вещицы причудливые, невидали с разных концов света.
Василиса поведала, что тут у Кащея хранятся те любопытности, которые сами по себе ничем не ценны. Потому и без охраны, потому и не на запорах.
Кому на ум взбредет красть засушенные цветы из заморских стран или кости зверей, что жили до Потопа? Диковины, конечно, спору нет, но ради них в Костяной Дворец никто своей волей не полезет.
– Вот это перо из крыла грифона, – рассказывала между делом Василиса. – А это глаз вожака аримаспов. А это оборотня зуб, волколака. Не твой, случайно, Серый Волк?
Яромир внимательно осмотрел полочку и помотал головой. Он, конечно, терял на своем веку зубы, доводилось. Но этот клык обронил какой-то другой волколак.
– А это что за скорлупа? – полюбопытствовала о соседней полочке Синеглазка.
– Где?.. А, это яйцо Тугарина, – равнодушно ответила Василиса.
– Он что, яйцо снес?! – изумился Иван.
– Нет, дурак. Он из него вылупился.
Кроме мелких диковин были в палате и крупные. Стоял в полный рост скелет велета. Висел на стене ржавый меч-великан – в сажень длиной. А во весь потолок была протянута жесткая чешуйчатая шкура.
– Это Змея Горыныча кожа, – указала ее глазами Василиса.
– Это как?! – заморгал Иван. – С него что, кожу содрали?!
– Сбросил он ее, дурак, – недовольно ответила княгиня. – Он же Великий Змей. Они раз в сто лет кожу меняют.
Иван подпрыгнул пару раз, пытаясь до этой шкуры дотянуться, но висела та высоковато.
А вот по всем прочим диковинам княжич яйцом тюкал. На всякий случай, чтоб уж наверное ничего не пропустить.
Шел, тюкал и бормотал себе под нос:
– Вот цацка… и еще цацка… И тоже не бьется…
– Да ты посильней бей! – советовала Синеглазка.
– Я и так со всей дури стукаю! – возмутился Иван.
– А дури у него много, – подтвердил Яромир.
Все диковины в палате Иван перестукал. Не нашлось среди них нужной цацки. Ни об одну каменное яйцо не раскололось.
А сонливость давила все мучительнее. И не его одного. Словно опять кот Баюн мурлыкал колыбельную на ушко – так хотелось закрыть глаза, опустить голову на подушку…
– Я сейчас упаду… – простонала Синеглазка. – Я как будто три дня не спала…
– Я тоже, – призналась Василиса.
– Эх вы, боярышни кисельные! – усмехнулся Яромир. – А вот Ваня молодец, держится… оп, Ваня, не падай!.. Ты что, спишь уже?! На ходу спишь?!
– У-ум… – промямлил княжич, прислоняясь к стене.
– Эхма, незадача… – почесал в затылке оборотень.
По правде говоря, его тоже пошатывало. Не так сильно, как остальных, но все же. Слишком много времени провели они в Навьем Царстве – и ни разу там не поспали, не вздремнули. Оборотень еще как-то держался за счет второй личины, а вот остальные тащились на последних усилиях.
– Место для ночлега нам нужно, – встряхнул Яромир Василису, тормоша другой рукой Ивана. – Только укромное, чтоб никто не потревожил. Где тут такое есть, знаешь?
– Знаю, – пробормотала княгиня, не открывая глаз. – Есть такое место. Рядом совсем.

Глава 26

Дружина ехала, пока кони совсем не выдохлись. Целый уповод прошел, второй потянулся – и только тогда воевода приказал спешиваться. Остался далеко позади разрушенный Тиборск, исчезло за небоземом Кащеево войско, стих давно рев Змея Горыныча.
Выветрился из голов отвар трын-травы, и даже самым бедовым стало тоскливо.
Разбил их ведь Кащей. В клочки разметал. Город спалил дотла.
А его самого они так, потрепали слегка. Оцарапали. Несколько сот ящеров да татарвы убили, и часть дивиев еще в ямы с кольями загнали.
Даже если их уже не починишь – убыль с того Кащею невеликая.
До Галича беглецы так и не добрались. Остановились только что не в чистом поле, на берегу крохотной речки. Здесь где-то уже граница с княжеством Владимирским, сюда Кащей еще сколько-то дней не доберется.
Воевода бродил среди костров, среди срубленных из лапника шалашей. Вздыхал горестно. Как-то так вышло, что главней него никого не осталось. Глебушка-князь сгинул, за собой проклятого Змея уведши. Бречислав-боярин в Тиборске еще погиб. Даже владыко Онуфрий – и тот в огне сгорел.
Вовсе теперь посоветоваться не с кем.
Прочие все бояре и младшие воеводы смотрели на него, как телки на пастуха. Скажи, мол, что делать теперь, Самсон Самсоныч.
А ему б самому кто сказал!
В сторонке от раскинувшегося лагеря примостилась избушка на курьих ножках. Бабушка Овдотья ходила там среди раненых, а за ней семенил черный кот.
– Как, много ль еще погибнет? – угрюмо спросил у нее воевода.
– Рудометов я всех взашей повыгнала, так что спасем уж кого-никого, – молвила баба-яга задумчиво. – Давай-ка вот, милай, помоги и ты мне. Чего столбом-то стоять? Подержи вот ентого.
Самсон навалился всей тушей на орущего от боли детского. Заставил его разжать челюсти, и Овдотья Кузьминишна капнула туда настоя мандрагоры. Детский вначале задергался еще сильнее, но потом ор его перешел в тихий стон, взгляд помутнел, а там и потух.
– Стрелы наконечник, – сказала баба-яга, суя в жаровню тонкий нож. – Зазубренный. Древко-то паренек вырвал, а вот наконечник в кишках остался. Грызет его там.
– Поможешь ему, бабушка? – тихо спросил Самсон.
– То ли нет? – хмыкнула баба-яга, сноровисто рассекая кожу. – Подай-ка мне вина зеленого и воду березовую.
Окровавленный наконечник уже через полминуты упал в грязь, а старая ведьма принялась зашивать рану скрученным льняным волокном. Напоследок полила ее вином и присыпала золой.
– Будет жить мальчонка, – подытожила она. – Пошли следующего латать.
Воевода понимал, что не его дело – с ранеными возиться. Но он не знал, к чему еще себя приткнуть. Старый богатырь умел водить рати. Умел защищать города и брать их на копье. С дружиною умел обращаться, с гриднями. Да много чего умел, немалой смекалкой отличался, хоть и казался с виду простоват.
Но вот возглавлять у него плохо выходило. Всю жизнь волю княжью исполнял. Вначале Берендею-хитровану служил верой и правдой, потом сыну его старшему. Глеб – князь умный и честный, за ним Тиборск как за стеной… был.
Нету ведь больше ни князя, ни княжества…
– Поздорову, дядька Самсон, – окликнули воеводу устало. – Сберег мне дружину?
Самсон обернулся. Медленно, не веря еще своим ушам. Моргнул вначале – подумал, призрака увидал.
– Глеб Берендеич!.. – разрыдался старик, стискивая князя в объятиях. – Живой, господи, живой!..
– Да живой я, живой! – отпихнул его Глеб. – Ты меня похоронил уже, что ли? Зря. Я Змею Горынычу хвост на сосну намотал и шишек во все три пасти напихал.
– Да ладно, – уставился на князя воевода. – Не бреши. Как по правде-то спасся?
– Долгий разговор, потом обскажу. Показывай лучше, что тут у вас. Многие ль дошли? Никто больше не отстал? Кащеевы чудища еще тревожили?
– После Горыныча все слава богу, в покое оставили. Побоялся Кащейка за нами гнаться.
– Побоялся он, как же, – мрачно покосился Глеб. – Плюнул он нам вослед, вот и все. Ровно на тараканов разбежавшихся. Сведет судьба снова вместе – раздавит, а коли нет – так ему и без нас есть кого лупить.
Воевода Самсон тяжко вздохнул. Но плечи его невольно расправились – хотя бы князь жив, хотя бы он вернулся. Есть теперь, кому ответственность перенять.
Распоряжаться Глеб принялся сразу же, хоть и устал до чертиков. Перекусывая на ходу холодной олениной, что сунул расторопный стольник, он первым делом пересчитал уцелевших. Не поголовно, конечно, а просто въехал на холмик повыше, да прикинул по числу костров.
Не все так ужасно оказалось. Почти три четверти дружины осталось в здравии, а когда легко раненные в строй вернутся, так и совсем ладно будет. Можно еще отбиваться.
Да и тиборчане, как оказалось, не все сгинули. Вий уничтожил город без остатка, но не в один момент. Некоторым все же удалось выбраться из пожарища и спастись от татаровецких разъездов.
Теперь они потихоньку нагоняли своих. Кто верхом, кто пешком, кто и на телегах. Поодиночке и малыми группами подтягивались со стороны полуночи. То и дело выходило так, что кто-то из дружинных вскакивал, кричал счастливо, несся к жене, сыну, старым родителям.
Были погорельцы голодны, грязны, измучены. Почти все – злы как черти. Ругались на всех подряд – бога хулили, князя бранили. Прошел мимо Глеба перемазанный сажей дед – таким взглядом одарил, что и слов не нужно.
Кащея, впрочем, костерили сильнее. И такой он, паскуда, и сякой. Чужеяд, людоед и кровопийца. В аду ему гореть, кары божьи претерпевать. До скончания веков прощения не будет.
Гораздо ему сейчас икается, должно быть.
На ночь выставили кустодию, вежи возвели самодельные. Каждого подходящего или подъезжающего строго допрашивали, заставляли раздеваться чуть не догола. Искали похожих на татарву, искали застегнутые слева направо полы.
Бояре предлагали князю наутро переместиться в ближайшее поселение, но тот отказался. Города и веси сейчас опасней других мест. Из них, наоборот, бежать надо, спасаться от Кащеевых орд.
А здесь их отыщут все-таки не сразу. Тиборское княжество – оно большое. Лесов, полей и рек в нем много. И если Кащей, как надеялся Глеб, не станет охотиться именно за беглыми тиборчанами – сколько-то времени от него можно скрываться.
Взошло солнце, осветив рассыпанных по берегу людей. Голодных и бездомных. Предстояло чем-то еще их кормить – а где взять еды на такую ораву? Кто-то рыбачить взялся, кто-то на охоту отправился, у кого-то с собой что-то припасено оказалось – но то капля в море, надолго не хватит.
Погруженный в тяжкие думы, Глеб рассеянно махнул двуконной упряжке. В ней сидел его далекий родич – молодой боярин Антонин. Князю он почтительно поклонился и продолжил пенять сидящей рядом супруге:
– Людмила, ты что ж так прособиралась-то?! Говорено тебе было, что Кащей на пороге уже, а ты все копалась, да копалась!..
– Ну прости меня, ну прости… – жалобно моргала боярыня.
– Да что прости, что прости?! Кабы ты наряды свои не укладывала, да свеклой столько часов не мазалась, мы б вчера еще до Ярославля доехали!..
Глеб покачал головой. Не доехали бы они до Ярославля. Тут уж сколько коней ни погоняй – раньше чем в два дня никак не поспеешь. Но Антонин – он такой уж человек, рассчитывать плохо умеет.
А потом… потом Глеб увидал повозку, идущую следом. И того, кто в ней сидел… ту.
Юную красавицу с лазурными очами.
И она тоже Глеба увидала. Выпрыгнула сразу из повозки, побежала к нему, слезами обливаясь. Прижалась к груди, точно голубица – и затихла.
С минуту князь баюкал жену в объятиях, да покрывал лицо поцелуями. Наслаждался тем, что снова ее видит. Потом немного оправился, обрел снова дар речи и спросил хрипло:
– Еленка… ты?.. Вправду ты, лю бая?..
– Я, я, Глебушка!.. – подняла лицо княгиня. – Не чаяла уже снова свидеться!..
– Да как же… как же ты спаслась-то?!
– Чудо, Глебушка! Терем уже полыхнул, я уже не чаяла! Во двор выбралась кое-как с чернавками, да ворота тоже уж полыхают! И тут пробило их, точно тараном! Огромный бык пробил рогами! Дикий лесной бык, бурый весь! Подхватил нас с девками на спину, да понес! И вынес! А сам обратно в город… и сгинул.
Глеб невольно перекрестился. Воистину чудны дела твои, Господи. Его от Змея сокол волшебный спас, Елену из пожара – бык лесной.
– А потом меня дядька Бречислав нашел, сопроводил, – махнула рукой Елена. – Ему тоже свезло выбраться.
Глеб моргнул. Ушам своим не поверил. А потом голову повернул – и впрямь, боярин Бречислав с повозки слезает, улыбается насмешливо.
Выжил-таки, старый чертяка, спасся!
– Ну, Бречислав Всеславич, удружил, – стиснул его плечо князь. – Спаси тебя бог, что сам уцелел и женке моей помог. Чего желаешь за то – проси, все дам.
– С желаниями погодим, княже, – пробасил Бречислав. – Я тебе не только жену привез, но и весть добрую.
– Что за весть?
– Не один ты. Не бросили тебя. Получил я известие от брата меньшого – собирай людей, пойдем на полудень, к водам Итиль-реки. Там тебя тесть дожидает.
– Батюшка мой! – покивала Елена.
Глеб просветлел лицом. С Всеволодом отношения у него не то чтоб ладные, но сейчас он и печенегам обрадуется, буде вернутся вдруг из мертвых и с Кащеем сражаться возжелают.
– Дай обниму, боярин! – стиснул Бречислава князь. – Порадовал!
Не одну только княгиню молодую боярин привез. С ним добрых сорок человек прибыло – женщины, дети, старики. Тоже все из огня спасшиеся, порознь Бречиславом подобранные.
Оказалась среди них и Дуняша, воеводы Самсона жена. Бречислава тот за это долго хвалил, благодарил, награды сулил любые.
Но потом. Сейчас воеводе не до того было. Он от дружины не отходил, стерег каждого отрока. Вел уцелевшее войско на полудень, к берегам Итиля.
Четыре дня понадобилось тиборчанам, чтобы доехать до условленного места. Там, в городе Кострома, встретил великого князя Тиборского великий князь Владимирский.
И не один встретил. С ним тоже оказалась дружина – хоть и не такая многочисленная, как надеялось Глебу. Меньше даже, чем у него самого. Еще подъезжая к городским стенам, прикинул он число хоробров – и нахмурился.
Спору нет, две рати лучше одной, но на Кащея и десяти таких не хватит…
Впрочем, Кострома – город маленький. Чуть побольше простого села, разве что стеной обнесен. Много воев ему не пропитать – а без снеди рать долго не продержится.
Тиборчане сами по дороге кору начали глодать, лягушек ловить.
К счастью, эту беду князь Всеволод предусмотрел. Тиборчан уже ожидали котлы со щами, хлеба горы, да мяса вволю. Дюжину быков зажарили для гостей – и неважно, что Великий Пост уже наступил. В странствии можно воздержаться.
Самого же Глеба, жену его, да ближних советников принял князь Всеволод в костромском детинце. И тоже не один был, а с боярами, с воеводами, да с князьми младшими. Четырьмя кровными своими сыновьями – Константином, Юрием, Ярославом и Владимиром.
Только Святослав с Иваном в стольном Владимире остались. Эти недоросли еще, рано им.
И скоморох Мирошка тут был, конечно. Этот от князя вообще редко отходил.
– О, явились, не запылились! – глумливо воскликнул стоящий подле Всеволода юнец. – Что, тиборские, всыпал вам мертвый царь?! По первое число всыпал, плакаться прибежали?!
Глеб одарил его недобрым взглядом. От этого сына Владимирского князя он изначально хорошего не ждал.
Константин Всеволодович, старший сын – вьюнош добрый и вежественный. В Новгороде Великом княжит, хотя проживает и не там, а во Владимире.
Юрий Всеволодович, сын второй, милостив и светел нравом. Всегда страх Божий в сердце имеет, церкви строит и нуждающимся помогает.
А Владимир Всеволодович, сын четвертый, молодешенек еще совсем, едва пятнадцать годов исполнилось. Впервые в походе.
Но этот нахаленыш – сын третий, Ярослав Всеволодович, Елены близнец. Тоже не усат еще, всего только семнадцати лет от роду, но уже дерзок и своенравен. Успел покняжить в Переяславле, да был выгнан оттуда Всеволодом Чермным, за что Ярославушка крепко на того зол.
По счастью, буйство сынка и Владимирскому князю по душе не пришлось. Хлопнул он Ярослава по щеке легонько и молвил сурово:
– Нишкни, неразумный. Не с холопом говоришь.
В отличие от сына, своему гостю князь Всеволод выказал всяческое уважение. Поднялся навстречу, облобызал в обе щеки, своими руками чарку поднес. Обнял еще и дочь, чмокнул ее скупо в макушку и сказал Глебу:
– Теперь не время нам считаться, зятюшка. Было что коли между нами – про то забудем. Виноватого Господь простит. Сядь рядом со мной, потолкуем о делах наших скорбных.
Расселись вкруг стола. Помолчали. Никто не заговаривал первым, все только переглядывались.
Наконец молвил Всеволод:
– Знаю все, что в Тиборске приключилось. Донесли. Обсказали. Безмерно сочувствую вашему горю. Помогу всем, чем только смогу.
Глеб чуть заметно прищурился. Не очень он верил в искренность этого старого лисовина. Всеволод-Димитрий Большое Гнездо не только за многодетность прозвище свое получил. Сызмальства гребет под себя все, до чего руки дотягиваются.
И батюшка его таким же был, до власти, земель и богатств охоч был безмерно. За алчность к приобретению Долгоруким прозывали.
Но не так уж велик выбор у Глеба.
Собственно, вообще никакого выбора нет. Либо принять помощь тестя, либо вернуться в свое княжество и расшибить о Кащея лоб.
– Всем поможешь, Всеволод Юрьевич? – переспросил князь Тиборский. – Добро. Рад слышать. Войско мне нужно. Рать. И большая. Настолько большая, насколько вообще возможно. Покуда Кащей поход свой только начал – подрезать его надо. В самом начале.
– Верно говоришь, Глеб Берендеевич, – улыбнулся в бороду князь Владимирский. – О том же и я подумал. В граде Кучкове на мой зов собирается великая рать. Весь Север шлет войска – Псков, Ладога, Великий Новгород. Мой Владимир тоже в стороне не останется. Не дадим поганым ходить по нашей земле.
– Кащей уже знает? – тут же спросил Глеб.
– Для вида я повелел распространять слухи, что идем большим походом в Рязанскую землю, Пронск замирять. Вот только Кащей дураком никогда не был – поверит ли?
Глеб пожал плечами, задумчиво отвернувшись к окну. Великая рать – это хорошо. Это прекрасно. Коли сумеет самобрат Ваня яйцо злосчастное кокнуть, то с одним только Кащеевым войском можно будет и пободаться… Коли вся Русь соберется – то это же ого-го какая силища будет…
Посмотрим еще тогда, чья возьмет…
– А что, Глебушка, где твой меньшой братец-то? – как бы невзначай спросил Всеволод. – Сватом который приезжал, Ванюша-богатырь. И дружка еще с ним был, оборотистый такой…
– По делам государственным отправились, – ответил Глеб. – А тебе что до них?
– Да так, словечком перемолвиться хочу… Куда отправились-то?
Глеб переглянулся с Бречиславом. Конечно, надо бы Всеволода посвятить. Следует ему тоже знать, что за предмет привезли с острова Буян Иван и Яромир.
Да только знание сие – оно очень уж не для всех. В Тиборске об оном всего-то девять человек и ведало, причем двое – уже мертвы.
А, хотя нет. Не девять, десять. Жене Глеб тоже рассказал, не стал секрета делать. Вон, сидит Елена рядом с отцом, умоляюще на Глеба смотрит. Без слов понятно, о чем думает.
Только народу в палате не так уж и мало-то собралось. Тиборские-то ладно, все свои. Надежные, проверенные. Сюда Глеб только тех позвал, кому свой сон бы стеречь доверил.
Вон тот парень разве что не близко знаком. С пшеничными волосами и крючковатым носом. Но то брат Бречислава и Яромира, Финист. Он к боярину уже у самой Костромы присоединился, явился словно из ниоткуда. Возможно, и так уже обо всем ведает от старших братьев.
А вот владимирские и костромские… кто их знает? Сыновья Всеволода, приближенные всякие, воевода Дунай… хотя этот ладно, он муж честный.
Слуги опять же, челядь. Стольники и виночерпии. Скоморох, что подле князя приплясывает.
Гоже ли при них всех о настолько важном говорить?
По счастью, князя Всеволода тоже не пальцем делали. Сразу уловив, о чем беспокоится зять, он чуть заметно кивнул Дунаю, и тот споро очистил залу. Всех повывел, кроме нескольких человек – сыновей, парочки ближних бояр, какого-то молодого гридня и почему-то скомороха.
Видно, этим уже Всеволод доверял, как самому себе.
После этого Глеб заговорил. Наклонился к столу, понизил голос и рассказал о зимнем походе на Русское море, и что оттуда привезли. Поведал, что прямо сейчас брательник его с надежным соратником ищут средство откупорить смерть Кащееву. И уж когда откупорят… совсем иначе все обернется.
Всеволод, о том услышав, в лице аж переменился. Просветлел, потом резко потемнел, а там и запунцовел. Сжал крепко кулаки и гневно воскликнул:
– Это ты что же такое натворил, Глебка?! Дурак совсем, что ли?! Вы гляньте, гляньте на него, люди добрые! Я за кого дочку отдал?! За дурака набитого!
– А ты бы, Всеволод Юрьевич, на моем месте как тем яйцом распорядился? – подчеркнуто спокойно спросил князь Тиборский.
– Уж точно не отправил куда глаза глядят с Ванькой-Дураком! – рявкнул князь Владимирский. – Ты умом своим понимаешь, какое сокровище тебе в руки попало?! Нельзя было его из оных выпускать-то, простофиля! Держать у себя покрепче, да Кащею смертию грозить! Кабы ты в Тиборске-то остался, да со стены яичко оное показал бы – думаешь, стал бы Кащей тебя огнем навьим жечь?! Уж верно остерегся бы!
Воевода Самсон пробурчал себе под нос, что он такое тоже предлагал. Мол, не один тут Всеволод такой умник-разумник.
А Глеб поджал губы и терпеливо стал разъяснять тестю, что решение такое – оно очевидное. Обсуждалось это в Тиборске, вдумчиво обсуждалось.
Только заковыка-то в чем? А заковыка в том, что нельзя грозить той угрозою, которую применить не умеешь. Кащей ведь первым делом спросит: а как вы, люди добрые, мой круглый ларец вскрыли-то?
И что ему отвечать?
– Ничего не отвечать! – воскликнул Ярослав Всеволодович. – Много чести, отвечать еще такому!
Однако отец только поморщился в его сторону. Тоже понял уже, что так Кащееву смерть не применишь.
– Ладно уж, пусть так, – скрепя сердце, произнес Всеволод. – Только известно ли, когда там твой братец обернется-то? Долго ли ждать еще?
Глеб только плечами пожал. Иван со дня ухода знать о себе не давал – да и как бы он сумел? Глеб подумывал голубя ему с собой дать почтового, да он птица хоть и невеликая, но в карман его все же не положишь, за пояс не заткнешь. Клетку двоим путникам дюже неудобно тащить.
Хотя они верхом, конечно…
Жалко, не поглядел Глеб, что за коней им Яромир приготовил. С княжьих конюшен взяли, видать… только хороших ли? Бречислав-то лошадей не держит, разбираться в них ничуть не разбирается. Глеб его верхом никогда и не видывал.
Неизвестно, каков в этом братец его.
– Как отопрет Иван каменное яйцо – мы о том быстро узнаем, – уклончиво ответил Глеб.
– А коли не отопрет? Коли провалит дело?
– Давай лучше надеяться, что не провалит.

Глава 27

С каждым днем прибавлялось людей под Костромой. Отовсюду приходили, со всех концов Руси. Крохотный городок стал словно желудь, облепленный муравьиным полчищем. Припасов хватало едва-едва, хотя и их тоже везли отовсюду.
Опустошение Тиборска и окрестных земель все-таки заняло у Кащея сколько-то времени. Всех дочиста вырезал, проклятый, никого не пощадил. Жаль людей, но отсрочку это все же дало. Позволило собрать действительно большую рать.
И князь Всеволод очень надеялся обойтись без крови. Без драки. Когда рассказали ему, что конкретно Кащей с Тиборском сделал, он даже пожалел, что зятю на помощь пришел.
Страшно воевать с тем, кто города в пыль стирает!
Но на попятную идти поздно. Кащей Бессмертный его не помилует, в покое не оставит. Очевидно, что Владимир и Суздаль следующие. К ним придут, как только Тиборск доедят.
И ожидая этого дня, Всеволод Большое Гнездо копил силы. То и дело пересчитывал ратников и радовался, что их еще чуть больше, чем вчера. При этом молил бога, чтобы до именно сражения дело не дошло.
Надежду свою князь Владимирский возлагал на две вещи. То мнилось ему, что соберется в итоге под Костромою такая рать, что Кащей глянет, да и заробеет. Передумает биться, назад повернет.
А то мечталось, что вот завтра, вот уже сегодня, вот прямо через минуточку расколет где-то в дремучем лесу княжич Ванька каменное яйцо. Расколет – и иголку ненавистную сломает.
И не станет разом Кащея.
А без Кащея, понятное дело, вся его орда многотысячная распадется в считаные дни. Мгновенно передерутся татаровья, псоглавцы и людоящеры. Дивии да сила нечистая вовсе никому не послушны станут.
То-то сразу ладно будет, то-то хорошо.
Но мечты мечтами, а готовиться надо к худшему. Долго оттягивать схватку не выйдет.
Можно, конечно, отступить подальше. Уйти к Новгороду, Киеву, а то и в какой-нибудь Теребовль. Там Кащея дожидать, на закатных границах. Туда он не один месяц еще идти будет.
Только вот сделать это – все русские княжества ему в разорение отдать. Неизвестно еще, со сколькими городами распрощаться. Кащей ведь их не захватывает, как все приличные люди, а дотла сжигает.
И первым будет стольный Владимир.
Не собирался Всеволод Большое Гнездо свое княжество в жертву приносить. Хватит уже и того, что Тиборск с лица земли исчез. Дальше уже его кровные земли – и вот за них он костьми ляжет.
Благо рать его и в самом деле раздувалась, как тесто в квашне.
Первыми предстали башкиры и поляницы. Они и так уже шли на выручку Тиборску, да не поспели к сроку. Полдня пути всего оставалось, когда прискакал гонец, объявил, что поздно, никому уже не помочь. Повернули назад, к Галичу – там несколько времени стояли, совещались. А получив весточку от князя Глеба – пришли сюда, под Кострому.
Акъял-батыр страшно сокрушался, что не явился на подмогу. Винился перед Глебом, челом ему бил, шапку в пыль швырял. Понятно было, что ни его башкиры, ни степные богатырки ход битвы бы там не переломили, но все же стыдно было батыру.
Поляницы, царица которых отбыла вслед за Иваном, во всем следовали примеру башкир. В полуночных холодных краях им было неуютно, но богатырки не жаловались. Многие уже сыскивали отцов для будущих своих дочерей, причем выбирали сами. Подходили к глянувшемуся парню и прямо говорили: по нраву ты мне, пойдем в лесок.
Ну а коли башкиру али русичу поляница какая по сердцу приходилась, то тут, все уже знали, в поле звать ее следует, на поединок. Чтоб сердце поляницы покорить, нужно в единоборстве ее одолеть.
Тогда все – твоя навеки.
Только не у многих это получалось. Хороши оказались в сече степные богатырки, и потачек никому не давали.
Вечерами окрестности Костромы расцвечивались теперь кострами. Многими тысячами костров. Сам город только что не трещал по швам, и даже в посаде его места уже не осталось.
Вся Русь собиралась на дело правое.
Не слишком быстро собиралась, конечно. Русь-то – она ого-го какая огромная! И дороги… какие тут дороги? Где место ровное, где конь или пеший пройдет – там тебе и дорога, других не жди и не ищи. Хорошо уже, если ни лесов дремучих не будет на пути, ни болот топких. Да и снег еще не везде сошел, земля повсюду раскисла, ручьи текут.
Выручали реки. Итиль ото льда уже вскрылся, и шли, плыли по нему ладьи с гребцами и воинами. Княжеские дружины соглашались даже перетягивать их из реки в реку, от притока к притоку. Десятки верст порой – волоком, на катках… но это все же было быстрее, чем все время по суше.
Времечко-то поджимало.
Именно так, по реке, подоспели с полудня муромчане. Целая рать под водительством Петра Юрьевича, князя Муромского и Рязанского.
Этот явился с молодой супругой, княгиней Февронией, про которую втихомолку баяли, что ведьма. Приворожила-де князя, присушила чарами.
Глеб эти слухи слышал, но верить всерьез не верил. А увидев княгиню воочию – и вовсе усомнился. Была Феврония красива, точно зорька ясная: власа русые, очи голубые, брови вразлет, а губы – точно вишни спелые. Где проходила – там замирало все, мужики рты вслед разевали.
К чему такой кого-то присушивать? Ей просто улыбнуться достаточно.
Ан не все так просто оказалось. В личном с Глебом разговоре князь Петр поведал, что кое-что и в самом деле было. Феврония – она же не из благородных. Не княжной родилась, даже не боярышней. Была дочерью простого древолазца, жила в лесной хижине, травы ведала. И когда Петр Юрьевич заболел проказою после убийства огненного змия – то явился к ней за помощью. Люди посоветовали.
Феврония успешно его исцелила. Да только не за так. Еще до того, как лечить начала, выговорила себе награду. И не пустяк какой захотела, не корыто новое или избенку хотя бы. Пожелала стать полновластной княгиней, усесться на муромском престоле рядом с Петром.
Как законная супруга, разумеется.
– Ой, да не бреши! – перебила на этом месте Феврония. – Люди еще подумают, что все так и было!
– А что, разве не так? – возмутился Петр.
– Да не совсем так! Ты ж ко мне чуть не на коленях приполз! Просил-молил от струпьев избавить! И сам же первым брякнул: коли вылечишь, женюсь, княгиней сделаю!..
– А ты что?!
– А я что? – пожала плечами Феврония. – Я и ответила: ну женись мол, коли люба. В шутку больше.
– В шутку, ага…
– А что мне, отказываться было, коли предлагают? Ты мужчина-то видный, молодой, собой хорош. С достатком. Князь опять-таки, не хвост мышиный. Ты мне покажи такую, чтоб отказалась на моем месте-то! Вот покажи!
– Ну что ты начинаешь-то сразу! – поджал губы Петр. – Я же от своих слов не отказывался. Пообещал жениться – и женился.
– Женился он, как же, – хмыкнула Феврония. – Пообещал жениться, да сбежал, слово княжеское порушил.
– Так вы ж женаты вроде, – сказал Глеб.
– Так он опосля вернулся, когда сызнова проказой захворал! Все сначала начинать пришлось!
– А все оттого, что ты мне один струп не долечила, – проворчал Петр. – Знала, хитрая.
– Да не заметила я тот струп окаянный! – вспылила Феврония. – Не заметила! Он же у тебя на причинном месте был, а я туда лезть застеснялась! Вот коли б ты, как обещался, сразу меня в жены взял, так я бы сразу-то и заметила, да сразу бы и вылечила! А так сам себя и виновать!
Пришли под Кострому и другие князья о дружинах. Черниговский, Смоленский, Полоцкий, даже далекий Киевский. Прислали по зову Всеволода рати все города княжества Владимирского – Суздаль, Тверь, Ростов, Переяславль. Явились ополченцы из городка Белоозеро.
Возвращались и разосланные Глебом по всем краям богатыри. Лучшие его хоробры, первые среди первых. Один за одним – и все не в одиночку.
Воротился из Новгорода Васька Буслаев. И с щедрыми гостинцами воротился. Мало того, что новгородское купечество снарядило ему целый обоз оружия, да табун боевых коней, да прочих кормов несметно. Буслаев привел по Итилю еще и пятьдесят ушкуев – быстрых парусных лодочек с медвежьими головами на носах.
И не порожни были ушкуи. На каждом плыло по тридцати человек – тертых новгородских ушкуйников. Ходили они и по Волхову, и по Шексне, и по Итилю. По морю Варяжскому плавали, свейскую столицу сожгли и разграбили. И даже до Кащеева Царства добирались когда-то, серебра и мехов искали во главе с Ядреем-воеводой.
Ушли оттуда, правда, несолоно хлебавши. Получили тумаков от нелюдей и дивьих людей, да и бежали, сверкая пятками. Многие так навеки там и остались.
Но теперь, спустя четырнадцать лет, они вновь собрались с силою и двинулись отомстить. Избрали на сходке Буслаева походным своим посадником, расселись по ушкуям и поплыли дать Кащею мзды.
И приплыли.
На берегу сразу стало особенно шумно, весело. Дым поднялся коромыслом. Ушкуйники принялись гулять по посаду, задирать житьих людей – а особо они обрадовались поляницам. Уже губищи раскатали, уже лапы потянули – да получили крутой отпор. Со степными богатырками речные ватажники раньше не встречались, каковы они в бою – не знали.
Теперь узнали. Одного ушкуйника поляницы даже забили насмерть, и князья немало постарались, чтобы не дать начаться междоусобице.
Всего-то днем позже после ушкуйников прибыли посланцы братства меченосцев во главе с Бэвом д’Антоном. Доблестные воины Христа явились по велению своего аббата Теодориха и великого магистра фон Рорбаха. И было их хоть не полчище, но тоже порядочно. Добротно все вооруженные, с конями запасными и рынделями.
И несмотря на всю свою куртуазность, они тоже принялись приставать к поляницам.
Вслед за меченосцами явились урмане. Совсем немного, всего сотни две, зато отборные. Они назвались йомсвикингами и заявили, что давно уже затевали этот поход.
– Мы направляли в крепость мертвого конунга-чародея своего соглядатая, – гортанно говорил Глебу и Всеволоду их предводитель. – Его звали Бьярни Струт-Харальдссон, и он был хитер, как сам Локи. Мы поручили ему доподлинно вызнать планы врага. Да вот… не вернулся Бьярни. Напрасно мы прождали. А услышав, что собираете вы войско, Глейф и Виссавальд, мы решили дольше не ждать. Это будет славная битва. Возможно, тот самый Рагнаради, что предсказала вёльва.
– Насчет Рагнаради не знаю, – осторожно ответил Всеволод. – Но коли ты тоже хочешь с Кащеем сражаться – я тому рад. Мой тиун покажет, где твоим людям разместиться.
И еще приходили люди. И еще. Приехал на своем великанском буром коне Илья Муромец – этот, правда, приехал один. На его призыв откликались во многих княжествах, и немалый вклад он внес в собирание войск – но теперь вернулся и сам.
Поджимает уже время-то – Кащей, слышно, с Тиборском почти закончил, полчища его уже на границе. Ярый он разорил, Кладень уничтожил – а от Ратича еще о прошлом годе только головешки остались.
Вот Галич разве что помилует, быть может. Кащею, верно, тоже давно донесли, что здесь ему теплую встречу готовят. Вряд ли он станет и дальше на мелкие городки отвлекаться.
Последней свою рать прислала Булгария. Царь Салим дольше всех собирался, поглядывал с опаскою на полуночь – не надумает ли Кащей вначале к нему заглянуть? Держава-то его рядышком совсем, за околицей буквально.
Как тут границы оголять?
И только когда злодей явственно двинулся к Владимиру, когда окончательно стало ясно, кто следующий, владыка булгар и башкир осмелился послать подмогу. Да зато уж и стала она самой из всех многочисленной – шутка ли, целая Волжская Булгария! Она, чай, побогаче любого из русских княжеств!
После того, как подошли булгары, под Костромой стало откровенно тесно. Никогда еще не собиралось на Руси такого огромного войска. Дружины множества князей, несметные городские и земские ополчения, булгары и башкиры, поляницы и ушкуйники, меченосцы и йомсвикинги.
Общим счетом – тридцать тем, три легиона. А то и три с половиной.
Всеволод Большое Гнездо даже сам иногда пугался, какая силища внезапно получилась. Верно говорят, что ленив русский медведь, неповоротлив и беззаботен, но уж коли разбудили – мало никому не покажется.
Но долго такую прорву в готовности держать не выйдет. Это же страшное что-то, немыслимое! Десять городов можно населить! Да один только ежедневный прокорм в такие деньжищи обходился, что волосы дыбом вставали!
Хлеб и репу везли целыми поездами, откуда только можно. Окрестности подчистили, ровно саранча. Даже с подмогой купцов новгородских, даже с поставками ото всех соседних княжеств – трудненько приходилось. Весна же на дворе ранняя – самое голодное время. Прежний урожай уже подъели, а новый не скоро еще народится.
На месяц-другой припасов хватит еще кое-как – а потом придется волей-неволей распускать рать великую.
Одна радость – Кащея это все тоже касается. Его войско если и поменьше, то ненамного. Тиборской добычи ему на очень долго-то не хватит. Так что и ему волей-неволей придется либо дальше идти, в бой вступать… либо домой возвращаться, несолоно хлебавши.
Второго больше хочется, конечно.
Так закончился березень и наступил цветень. Самая середина Великого Поста была, когда примчался гонец с донесением – Кащей Бессмертный вошел в землю Владимирскую! Прямо к Костроме идет, через пару дней будет!
Вздохнул тяжело князь Всеволод. Вот оно, решается. Не испугался поганый собранной силищи. Зря мнилось, что такое возможно.
И Ванька-Дурак до сих пор о себе знать не дает. Вошкается где-то со своим яйцом.
Конечно, два дня у него еще есть, но не стоит на них уже рассчитывать. Коли за целый месяц ничего не случилось – верно, сгинул княжич в полуночных трясинах.
Своими силами спасаться придется.
Тут же созвал владыка совет князей. Больше ждать некого, в последний момент вряд ли еще кто подоспеет. Кто мог прийти – тот уже здесь, а кто не может или не хочет – тот уже и не явится.
Многочислен оказался совет. Шумен, громогласен. Одних только князей больше двух десятков, а еще ведь и бояре, да воеводы, да просто люди знатные. Богатыри опять же.
Созвали всех, кто хоть что-то из себя представлял. Даже вещего певца Бояна кликнули.
Пусть, мол, слушает да запоминает. Потом людям поведает, как оно все было.
Правда, всю первую половину совета запоминать было особо нечего. Князья-то были все сплошь важные, родовитые, да Рюриковичи. Естественно, они первым делом выпили по чарке.
За встречу.
А потом и еще по одной. За дружбу.
А там и по третьей. За хорошую компанию.
Ну а потом уже просто принялись пировать.
Их даже и осудить-то не получалось. Когда еще доведется всем вместе так вот свидеться?
А послезавтра-то битва страшная. Такая, что хуже не было еще. Самая последняя для многих тут.
Как тут не попировать? Кто бы удержался?
Раскраснелись быстро мужи государственные. Песни петь взялись, здравицы друг другу говорить. Боян на гуслях тренькал, былину себе под нос ворчал.
Но князю Всеволоду такие дела не понравились. Да и Глеб не пил и не пел – сидел угрюмый, глазами зыркал. Совместными усилиями тесть да зять кое-как привели князей в чувство, пообещали, что все еще будет, но потом, ближе к концу.
А поначалу нужно дела обсудить. Порешать, как с Кащеем биться. Договориться полюбовно, кто где встанет, кто кем руководить будет.
Этот вопрос был действительно важным. Князья сразу напряглись, чарки отставили, хмель из голов выветрили… насколько уж получилось. Васька Буслаев даже онучи снял, на стол положил – и вот это всех особенно протрезвило!
А кто-то даже под стол выпростался.
– Васька, сукин ты сын, какого черта творишь?.. – замахал руками перед лицом Всеволод.
– Ноги должны дышать! – важно ответил Буслаев.
– Но мы тоже!
Пока князья дружно орали на Буслаева, в залу влетел опоздавший к началу Ярослав, третий сын Всеволода. Этот первым делом опорожнил корец медовухи, втянул воздух ноздрями и воскликнул:
– Эх, бояре!.. Чуете, вы чуете, чем пахнет?! Ох, этот запах… Сладкий аромат битвы!..
– Не шуми, княжич младой, – строго сказал ему воевода Дунай. – Сядь вон лучше, место там оставили тебе. Сиди там негромко.
– А ты мне таких слов не говори! – разгневался Ярослав. – Я тебе не княжич, а полновластный князь Переяславльский!
– Какой ты Переяславльский? – глумливо фыркнул сидящий напротив Всеволод Чермный. – Я тебя, щенка, из оного Переяславля тычками взашей погнал!
– Ах ты, шлында проклятущая, ты еще говорить со мною смеешь?! – разозлился Ярослав. – А ну, иди сюда! Ты на кого пасть разеваешь?!
– Да на тебя, на тебя же. Сядь и утухни, козявка.
– Я – козявка?! Да я княжеского роду, смерд! Чистокровный Рюрикович! Мое родовое древо уходит корнями к Владимиру Красное Солнышко! Кто ещё здесь может заявить такое о себе?!
– Я могу, – скучным голосом ответил Всеволод Чермный. – И еще половина присутствующих. Мы тут все Рюриковичи, дубина.
Ярослав растерянно заморгал, все еще кипя от злости. Глеб же в отчаянии переводил взгляд с одного спорщика на другого.
Вот этого ему сейчас только не хватало!
С молодым Ярославом ссориться нельзя, конечно. Он и витязь не последний, и дружина у него немалая, да и Большому Гнездо он как-никак сын.
Но и Всеволод Святославич Чермный – человек тут значительный. Он мало того, что князь Черниговский – у него еще и на Киев виды серьезные. О прошлом годе он уже был там великим князем, да его Рюрик Ростиславич выгнал. Теперь он там княжит, собака такая, в шестой раз уже.
Но Чермный этого ему прощать не собирается. Уже заявлял – покончит, мол, с Кащеем, и сразу в Киев вернется, Рюрику рыло чистить. Уже с Владимиром Галицким и братьями Святополчичами договорился, что поддержат его.
Сам Рюрик, кстати, под Кострому не явился. Только родовича прислал дальнего, да рать сметную, больше из ополченцев.
Киев-то далеко, туда Кащей еще долго не доберется.
В конце концов князья все же оставили перебранки. Примолкли, приутихли. Всеволод приструнил сынка, и тот нехотя согласился оставить все распри на потом. На будущее.
По нему видно было – ничего он не забудет. И в будущем все припомнит.
Но пока – смолк. Со всеми вместе стал обсуждать единоначалие в грядущем сражении.
Верховодить, ясное дело, каждый князь желал сам. Так что сразу пошли новые споры, ругань и взаимные обвинения. Пошли считаться по лествичному праву, кто кого старше, да кто кого главнее.
Сто лет назад посчитаться было бы легче. Тогда еще не так много поколений минуло со дня завещания Ярослава. Тогда у князей было еще заведено городами меняться, по старшинству их держать. Тогда самый главный всегда в Киеве восседал.
Но после Любечского съезда решено было, что каждый да держит отчину свою. После этого князья постепенно перешли к удельным порядкам, а городами стали меняться уже только внутри своих княжеств.
А самих князей развелось при этом столько, что все вконец запуталось. Сейчас уж и не сочтешь все эти роды, бесчисленные веточки на многовековом древе Рюриковичей.
Так или иначе, верховенство в конце концов определилось. Всеволод Юрьевич, наследник Андрея Юрьевича. Уже лет тридцать за ним великокняжеский престол, хоть и не в Киеве, а во Владимире.
Ему старшим быть.
Всеволод Большое Гнездо хитро прищурился. Понравилось ему признание всем обществом.
Конечно, он это признание себе загодя обеспечил. Совета не начинал, пока не убедился, что все его руку держат. С каждым отдельно пообщался, у каждого вызнал – чего хочет, за кого голос подаст.
Первым своим словом Всеволод выдвинул из князей темника. Ратного воеводу. И ни для кого удивительным не стало, что предложил он на это место Глеба Тиборского. Тот единственный здесь с Кащеем уже бился.
И даже не так чтоб совсем безуспешно. Очень даже нехудо держался, покуда все полчище не подошло. Там уже числом ворог таков стал, что никто бы не справился.
Это все понимали, а потому за поражение Глеба не хулили. Что большую часть дружины сберег – то уже молодец.
Да и кто всех здесь воедино собрал, если по чести? Не Всеволод, а как раз таки Глеб.
О том сказал вслух князь Петр, но Всеволод его тут же перебил. Мол, спору нет, благодарность Берендеичу, что из берлог нас выволок, да о беде упредил, но не о том сейчас речь вести нужно. Более важные вещи следует обсудить.
Глеб возражать не стал. Сам взял слово и принялся рассказывать о том, что больше всего присутствующих беспокоило.
О гибели Тиборска. О том, как именно Кащей его уничтожил.
Ничего скрывать Глеб не стал. Честно поведал обо всем, что видел. Призвал в свидетели всех, кто там был – воеводу Самсона, боярина Бречислава. Супругу свою попросил слова его подтвердить.
– Аж мороз по коже, – признал Всеволод Чермный. – Как представлю, что мой Чернигов так пожгут…
Князья покивали, поворчали согласно. Эта страшная Кащеева силища всех тут порядком напрягала. Иные даже шептались, что не зря ли вообще сбиваемся в такую кучу? Не Кащею ли на руку тем играем?
А ну как снова полыхнет тот адов огонь – да и сожжет на месте всю рать объединенную?
– Не полыхнет, – пробасил, поднимаясь с места, боярин Бречислав. – Даже у Кащея такого колдовства нет. Тиборск не он испепелил.
– А кто? – нахмурился Всеволод Чермный.
– Отец его то был. Навий князь, Вий Быстрозоркий. Судья мертвых.
– Ну а нам-то с того что? – брюзгливо спросил другой Всеволод, Большое Гнездо. – Сам Кащей или батюшка его – что это меняет? Раз полыхнул – почему другой не полыхнуть?
– Потому что сгинул Вий. Изгнали его старцы святые, Господом Богом на то благословленные. А с ним кабы не треть Кащеевой рати сбежала.
– А вот это воистину радостная весть! – просветлел ликом Всеволод. – И что за треть, из кого?
– Самая жуткая часть. Сплошь нечисть поганая – навьи, упыри да прочая нежить.
– Вот сейчас ты меня порадовал, боярин! – аж расцвел от счастья князь. – Эй, челядь, две медовухи этому боярину! Ты что ж раньше-то молчал о такой радости?!
– К слову как-то не приходилось, – улыбнулся уголком рта Бречислав.
Глеб сверлил его сердитым взглядом. Ему-то, понятное дело, боярин прежде донес об изгнании Вия. Гораздо прежде.
Только вот забыл упомянуть, откуда сам об этом прознал. Глеб его прямо в лоб спрашивал, дважды причем, да Бречислав оба раза в сторону разговор увел.
И что за старцы святые то были – тоже помалкивает. Были у Глеба на то свои подозрения, да не подкрепленные ничем.
Они же погибли, он сам видел. В огне заживо сгорели.
Правда, конь Фараон уцелел каким-то образом… Прискакал потом к людям, поймали его…
Но только конь. Без всадника.
Впрочем… не суть важно это сейчас. Потом, коли даден будет укорот Кащею – Глеб уж у Бречислава все выпытает. Бороду на кулак намотает, а ответ получит.
Ибо негоже такому подвигу безвестным оставаться. Возвестить надо о сих старцах. В святцы внести. Часовню им воздвигнуть. А лучше – храм многоглавый.
Чтоб не забыл сего свершения люд православный.
Став темником, Глеб с одобрения Всеволода стал выдвигать младших воевод. Те избирали себе сотников, а те – десятников.
Непростое было дело. Слишком огромным и разношерстным вышло войско. Попробуй так всех распределить, чтобы никто никому не мешал, а вот на помощь прийти мог. Всех надо в нужных местах расставить, каждому свою задачу дать, да чтобы он еще выполнить ее умел.
Над богатырями по общему согласию поставили старшого. Илью Муромца, разумеется, кого же еще. Титулование больше почетное, конечно: отдельной дружины из богатырей составлять никто не будет.
Да и что есть такое «богатырь»? Герой былинный. Известен коли делами своими ратными – хоробром зовешься. А коли подвигами известен – то уже богатырь. Один или два богатыря у любого князя в дружине сыщется.
Хотя теперь, конечно, не столько их, сколько в былые времена. Да и сами уже далеко не те.
Измельчали богатыри, исхудали…
Прежде-то, слышно, они были – ух!.. Земля от шагов тряслась, птиц на лету криком сшибали.
Как вот, да, старый порубежник Илья Муромец. Последний из древних героев. Живая легенда.
Многим тут даже не верилось, что он в самом деле рядом сидит. Шептались иные, что вовсе это не тот самый Илья. Просто нашли где-то Глеб с Всеволодом дедана поздоровее, нарядили в латы булатные, да и выдают за сказочного Муромца. А настоящий-то давным-давно опочил.
Если вообще когда-то жил на свете. Может, вовсе и не было такого человека. Кощунники выдумали, детушек малых веселить.
Но когда Муромец встал во весь рост, когда громыхнул басом своим – рассеялись сомнения. Обычный человек не может говорить так, словно сама Мать – Сыра Земля устами его вещает. Веяло от старика такой мощью, что мурашки по коже бежали.
– Я вам, други, так скажу, – обвел он стол взглядом из-под седых бровей. – Рад что все мы собрались здесь. Рад, что усобицы оставили. Надеюсь и верю, что и впредь так все останется. Но теперь договориться нам нужно, как будем с Кащеем ратоборствовать. Кто что имеет предложить?
– Я предлагаю атаковать свиньей! – подал голос Васька Буслаев.
– А это как? – не понял Глеб.
– Церез грязные лужи со смацным похрюкиванием! Враг охереет от неожиданности, а мы его копьем в ухо!
– Васька, поди на кол отсюда, – процедил Всеволод. – Ты что городишь, сукин сын? Ты почто тут позоришь нас всех?
– Ницего не знаю, я пьян! – огрызнулся Буслаев. – Эт’ зелья дурманныя во мне говорят!
Зелья дурманныя в нем не только говорили, но и ходили, и руками двигали – потому что Буслаев зачем-то зарядил соседу в ухо. Не умел Вася Новгородский подолгу смирно сидеть, чесались пальцы подраться с кем-нибудь.
Князья такому попранию устоев не порадовались. Буслаева всем миром одолели, отмудохали, завернули в скатерть и выкинули во двор. Сами же продолжили беседу серьезно.
Дольше всего обсуждали Кащеевых чудищ да колдунов. Татаровья – обычные люди. С псоглавцами и людоящерами сражаться тоже можно, приноровиться только надобно. Но те, у кого силы есть особенные… с этими непонятно, что и делать.
Ладно еще те, что послабже. Вон, одолел же Демьян Куденевич козла-страховидла. Тот живым ушел, правда, да вряд ли долго еще после протянул. Вопить-пугать теперь уже точно не сможет.
То же с другими. Соловей-Разбойник свистеть умеет так, что деревья падают, – но Илья Муромец его уж единожды побеждал. Не такой он страшный.
Или Джуда-колдун. Карла летающий, всего и беды. Уж верно, меткий стрелец его на землю-то ссадит.
Но совсем иное дело – тварь катучая, Кобалог. Этот, кажется, вообще неуязвим.
Или Змей Горыныч. Страшилище из страшилищ, тоже умеющее город сжечь в одиночку. Не так легко и быстро, как Вий, но сумеет.
Про самого Кащея Бессмертного даже заговаривать не решались.
А если о простых воях речь вести, то худшие из всех, конечно, дивии. С ними только и остается, что рвы копать, да на колья заманивать. Как под Тиборском делали.
– Мы там многих таким манером к праотцам отправили, – пробасил воевода Самсон. – Пущай общество мне дивиев поручит. Есть мыслишка одна. Только люди понадобятся, да и немало.
– Опять ям нароешь, Самсон Самсоныч? – осведомился Глеб.
– Не без этого. Только похитрей теперь все устрою. Ты, княже, спокоен будь, не подведу.
– Мы тут все надеемся, что не подведешь, – грозно сказал Всеволод. – Слишком много на кон поставлено, воевода. Не подведи так что. И вы все тоже – не подведите.

Глава 28

Спокойны были воды Итиля. Плыла над ними тихая песня. То вещий Боян перебирал струны, ласкал слух людской.
Его, правда, крепко отвлекал пьяный бубнеж Васьки Буслаева. Тот как позавчерась нажрался на совете князей, так с тех пор и не просыхал. Два дня минуло – а он все хороший.
Может, к завтрему разве что протрезвеет. Кащей Бессмертный – он вон, уже за небоземом. Завтра нагрянет. Сегодня ночь заветная, ночь последняя.
Ночь перед великой битвой.
Буслаев не переставал бубнить. По пятому, если не по шестому кругу он пересказывал вещему Бояну сказку о Бове-королевиче. Та с каждым разом заметно менялась, теряла одни подробности и приобретала другие.
Буслаев не отличался крепкой памятью. Услышанное им влетало в одно ухо и тут же вылетало из другого. Однако взамен он обладал железной, несокрушимой самоуверенностью – и все забытое тут же сам и додумывал. Его кипучий умище с легкостью достраивал картинку, и Буслаев оставался убежден, что именно так все и было.
– Я т-тебе говорю!.. – талдычил он Бояну. – Сп-пой!.. Спой, кому говорю!..
– Ох, Вася, пошел бы ты спать уже, – устало отвечал вещий певец. – Рано вставать завтра. Свершения тебя ожидают великие. Ты же богатырь, хоча и буйствующий.
– А кто не буйствующий?! – аж вскинулся Буслаев. – Кто не буйствующий?! Богатырь не богатырь, коли силушка в нем не бурлит! Т-ты спой луцше, Боянушка!.. Спой!..
– Да я бы рад, да меня на княжеский пир звали, – кряхтя, поднялся старик. – Идтить надо, негоже опаздывать. Невежественно выйдет.
– Ишь, на пир, – нахохлился Буслаев. – На княжеский. А меня не пригласили. Князья, тоже мне. Нашлись тоже. Брезгуют простым новгородским Васькой. А я, промежду процым, тоже не пальцем деланный! Я сын посадника! Сам тоже посадник!.. был… и остаюсь!.. Законно избран на веце всем миром!..
– Конечно, Вася, конечно, – сказал Боян, уже не чающий отделаться от пьяного богатыря.
– Законно! По Правде! – погрозил пальцем Буслаев. – У нас в Новгороде все по Правде! Все только по законам живем! Правда для всех одна и законы для всех одни! Холоп если цего нарушил – в острог холопа! Боярин если цего нарушил – в острог холопа!
– Правильно, Вася, правильно. Так оно и нужно.
– А на пиры меня не приглашают, – угрюмо сказал Буслаев. – Не любят меня князья русские. Не любят, сволоцы. И все оттого, цто не задаю обедов и не занимаю им денег.
– Ты, Вася, вон, лучше башкирскому витязю о своих бедах поведай, – посоветовал Боян, махая рукой. – Вон он идет. Да с ним еще сынок княжеский, кажись… а что он не на пиру-то?..
Пошатываясь и поддерживая друг друга, по берегу и впрямь шли Акъял-батыр да молодой князь Ярослав. Нестройно и не в лад они гудели какую-то песню – один на русском, другой на башкирском.
Третий сын Всеволода на пиру был, да опять разбранился в пух с другим Всеволодом, который Чермный. Не умели эти двое в одном помещении быть. Ровно кошка с собакой.
Чтобы не поссориться с союзником накануне важнейшей битвы, Большое Гнездо незаметно кликнул гридней, да велел вывести Ярославушку на холодок. Того отвели к берегу, безо всякого почтения макнули в ледяную воду, да там и оставили.
У воды его и нашел Акъял. Батыр тоже отдыхал перед боем, сидел в кругу знатных булгар, пил за здоровье царя Салима. Потом захотелось храбрецам женской ласки – стали думать, где ее тут сыскать. Сразу о поляницах вспомнили – их шатры не так уж и далеко. Кто-то брякнул, что самый надежный способ внимание богатырок заслужить – самому перед ними богатырем предстать.
А для такого нужно подвиг совершить богатырский. Или хотя бы свершение какое-нибудь знаменитое.
Например, Итиль переплыть. Волгу-реку.
Акъял сызмальства был горяч. Скажет кто-нибудь что-нибудь – а он уж бежит делать. Только потом уже начинает думать – а зачем оно ему понадобилось-то вообще?
Он и на Кащея в свое время точно так и напал.
Вот и теперь. Не слушая увещеваний побратимов, Акъял вскинулся, да и побежал прямо к мерцающим на закате водам. Кричали Урман и Тау вослед, гнались даже, да Акъял их быстро за спиной оставил.
Добрые батыры у него в побратимах ходят, но равных Акъялу по всей земле Булгарской не сыщется.
Правда, наткнувшись на окоченевшего Ярослава и окунувшись в реку сам, он быстро решил, что не так уж и хороша придумка. Ладно бы еще летом, а тут весны едва середина.
Батыры замерзают так же, как дехкане.
Поболтав о всяком и решив стать друзьями, Акъял с Ярославом теперь шли искать зелена вина и красных девок.
Разумеется, Васька Буслаев немедленно напросился третьим.
– Бог-гатырей должно быть три! – важно объяснил он. – Вот ты, князь, первый, да ты, башкирская рожа, второй, да я, Василий Буслаев, сам-третей!.. То-то ладно полуцытся!
– Уговорил, – не менее важно кивнул Ярослав. – Но как ты, собака, к Всеволоду Чермному относишься? Скажи вначале.
– А это цто за хер такой?
– Да есть там один… Обидел он меня. Сильно обидел.
– Ненавижу его! – заявил Буслаев. – Убить готов!
– В таком случае ты мне лучший друг! – обнял его Ярослав.
Уже втроем они двинулись средь костров и шатров. Повсюду возились люди, повсюду готовились к битве.
Было время ужины. Пахло жареным мясом, варилась в котлах похлебка, а с запряженных быками возов раздавали горячие хлебы. Акъял с Ярославом поснедали уже вволю, а вот Буслаев с обеда еще ничего не ел.
Сунулся он к одному костру, сунулся к другому – да все неудачно. В одном жгли траву колюку, а рядом снопами лежали уже окуренные стрелы. Другой оказался вовсе не костром, а пылающим горном. Дюжий плешивый кузнец ковал огромное, непомерной толщины копье из чистого железа.
И рядом тоже лежал таких целый сноп. Добрая дюжина, почитай. Возвышался над ними не кто-нибудь, а сам Илья Муромец – держал одно в руках, пощелкивал ногтем. Напряг ручищи, поморщился – и завязал копье узлом.
Да тут же и обратно развязал, выпрямил.
– Иваныч, не балуй! – попросил кузнец. – Не порть изделие! Самому потом хуже будет!
– Тебе зацем такое, старшой? – спросил Буслаев, подходя ближе.
– Увидите, – ответил Муромец, глядя в сторону.
Не любил древний богатырь Васю Новгородского. Разные слишком по характеру. Был Илья по молодости и сам буен, тоже порой бесчинства да непотребства творил… но меру знал, о чести богатырской не забывал. Пить пил, порою и до чертей зеленых, но паскудного не творил, имя свое не позорил.
А Васькино имя на Руси только ленивый не полощет. Худой славой он себя покрыл.
Что ж, завтра будет ему возможность иную добыть.
До шатров поляниц три друга добрались только к полуночи. Многие богатырки ушли уже почивать, высыпаться перед завтрашним.
Но не все. И засиделись как раз самые лихие, самые задорные. Первые среди первых, богатырки среди богатырок.
Эти сами приключений вовсю искали, каждого мимо проходящего кликали, свистом провожали. Разливали медовуху по чаркам, ударяли ими друг о друга, пили в две глотки. Иные бренькали на странных гуслях из черепашьих панцирей.
При виде сразу трех добрых молодцев поляницы оживились. Одна особо рослая вскочила даже, не желая пропустить их мимо – но богатыри и так мимо не шли.
– Опа-опа!.. – распахнула встречь им объятия поляница. – Кто это тут у нас? Мальчики, а давайте знакомиться?
– А давайте! – расплылся в улыбке Акъял-батыр. – Звать тебя как, пери луноликая?
– Полногневой зовусь, – ответила богатырка, тут же цапая его под руку. – Садись-ка со мною рядом, сделай милость.
Буслаев с Ярославом тоже мгновенно приметили себе любушек. Правда, если юная Божедарка Ярославу сразу улыбнулась приветливо, то Златоцвета от Буслаева отодвинулась. Нехорош он ей показался в разодранной рубахе, да еще и грязью заляпанный.
А уж дух от него шел какой!..
– А я тебя знаю, – лапая Акъяла, с придыханием говорила ему на ухо Полногнева. – Ты багатур булгарский. Видела тебя зимусь, когда в степи соседничали. Ты мне еще тогда глянулся.
– Да и ты мне по нраву, пери, – ухмыльнулся в усы Акъял. – Хороша собою, величава… эх, кубыз бы сюда мне, кыска-кюй бы тебе спел.
– За чем дело стало?! – вскинулась богатырка. – Кубыза у нас нет, зато кифара есть! Чем хуже?!
– Это думбыра скорее, да и мелкая какая-то… – с сомнением взял инструмент Акъял. – Ну да тоже струны есть. Слушай, красивая, для тебя петь буду!
Он щипнул одну струну и другую, прислушался к звукам, покивал задумчиво и заголосил:
– Как две прекрасные птицы!.. Твои – ах! – ягодицы!..
Полногнева залилась смехом и схватила Акъяла промеж ног. Молодица она была разбитная, двух дочерей уже родила, и мужей новых брала часто, охотно. Выбирала сама всегда, но предпочитала дерзких, решительных. Шутки ценила – особливо когда грубые, но при этом смешные.
Тем временем Буслаев ездил по ушам Златоцветы. Старательно, но не очень успешно. Рассказывал, как три года назад ловил в Великом Новгороде злыдня писюкатого, коий девок непотребных переулками подстерегал, познавал насильно, а потом ножиком чикал.
– А кто же еще такого злодеюку к ответу призовет, как не Вася Буслаев?! – всплескивал руками богатырь. – Всем обществом меня просили! Помоги, да помоги, Василий свет Буслаиць, одна на тебя надежа теперь! Уважают меня новгородцы!
– Хладен сказ твой, боярин, – смерила его брезгливым взглядом Златоцвета. – Коли возлечь со мной желаешь, изволь – но вначале, как честный человек, в поединке одолей и женись. Иначе не подпущу.
– Цо сразу жениться-то?! – засопел Буслаев. – А цо, без этого уже никак, цо ли?!
– Тебе – никак, рукоблудец. Либо доставай саблю и делай предложение, либо катись на все четыре стороны.
Сабли у Буслаева не было. И меча не было. Не любил он острого оружия – того и гляди, сам порежешься.
Вот добрый увесистый кистенек – это по-нашему. Или шалапуга потяжелее. Такой если легонько ударишь – то и не убьешь, а только синец оставишь или шишку. Даже с друзьями драться можно.
Ну а если друг из тебя не очень… тут уж не обессудь, Вася Буслаев силенкой с детства не обижен. Коли кого не полюбит – так и просто камнем башку проломит, за ним не заржавеет.
Ярослав глянул на Буслаева с усмешкою. Вот ведь – здоровый детина, да и не первой молодости уже, а все как мальчик-сорванец. В Ярославе и самом еще порой взыгрывает детство, но ему-то только семнадцать годов. Не так давно и закончилось отрочество.
– Так тебя Божедаркою кликать, значит? – спросил он свою поляницу, подвигаясь ближе. – Красивое имечко.
– Благодарствую, – зарделась девица. – По-грецки это Феодосия будет.
– Тоже красиво, – похвалил Ярослав. – А я по-грецки буду… эм-м… э-э… да пес его знает!
– Коли ты Ярослав, то по-грецки это Андроклюс, – сказала поляница. – Слава воинская.
– Ясно… Красиво… А ты чего на грецкий-то перекладываешь? Вы ж не греческого роду вроде?
– Мы всякого роду, – ответила Божедарка. – В нас кровь сотен народов течет. Мы именно потому такие сильные, крепкие и красивые. Испокон веку брали семя ото всех соседних народов, выбирая неизменно самых лучших мужей. Оттого в наше племя постоянно приливает свежая кровь, рождая настоящих богатырок.
– А отцов своих, значит, вовсе не знаете? – удивился Ярослав.
– Я своего знаю, – тихо молвила Божедарка. – Ты только не говори никому. Мне матушка сказывала, что батюшка мой – хан половецкий. Юрий Кончакович его звать. Слышал о нем, русич?
– Да как же мне о нем не слышать. Наисильнейший хан среди половцев. Сын хана Кончака, с которым батюшка мой сворился, когда меня еще на свете-то не было. Ты и впрямь его дочка?
– Если матушка не соврала, – пожала плечами Божедарка. – Хотя зачем ей?
– Так ты знатного роду получаешься, – подвинулся совсем вплотную Ярослав. – Ханская дочерь…
– Мы все знатного рода, – гордо вскинула голову Божедарка. – Когда о русичах еще и разговоров не было, поляницы уже великим народом были. Греки звали нас амазонками, но наш народ гораздо древнее грецкого. И испокон веку сражались у нас женщины. И правили женщины.
– А мужчины?
– А мужчины… когда-то они были домохозяевами, трудились в полях и кузнях, воспитывали детей. А потом наши праматери порешили, что и вовсе они не нужны. Говорят, то ли прогнали они их взашей, то ли вовсе перебили.
Ярослав чуть отодвинулся. Божедарка это заметила, подвинулась вслед за ним, приобняла ласково и молвила:
– Но то очень давно было. В плохие годы, голодные. Мы тогда по морю кочевали, новых земель искали.
– И нашли?
– Не нашли. Обратно вернулись, да снова кочевать стали. Только по степи теперь уже. А были ведь когда-то и такие времена, когда мы оседло жили. Царство у нас было собственное – да преогромное. Вся нынешняя полуденная Русь нам принадлежала. Но сейчас нас совсем мало… Вот здесь, под Костромою, мы все и есть, сколько осталось.
Подивился Ярослав повествованию поляницы. Но в долгу оставаться не захотел. Стал ей в ответ рассказывать, откуда есть пошла земля русская. О происхождении своем великом, о древнем роде Рюриковичей.
– …Был в древности славный князь Годлав, что правил заповедным островом Рюен, – увлеченно говорил Ярослав. – И было у него три сына – сильных и мужественных. Старшего звали Рюриком, что означает Миролюбивый. Середульнего – Сивар, что означает Победоносный. А меньшого – Трувар, что означает Верный. Но княжество Рюен было мирным и проявить свою храбрость там княжичи не могли, а потому покинули его на ладьях, отправившись искать битв и приключений. Везде, где они встречали беду, то помогали. Везде, где горе видели, то слезы людские утирали. Везде, где война шла, они принимали сторону того, кто был прав. И после множества великодушных деяний прибыли они на Русь. В то время несчастливы были здешние народы. Угнетали их злодейские правители, и стонали люди под их пятой. Прониклись несчастьем их три брата, воззвали к справедливости, собрали дружину смелую и свергли власть угнетателей. А восстановив порядок и спокойствие, порешили вернуться домой, на Рюен, дабы предстать перед старым отцом. Но народ русский был так им благодарен, что умолил не уезжать, а вместо того остаться и править ими, сирыми и убогими. Тогда Рюрик получил Новгородское княжество, Сивар – Псковское, а Трувар – Белозерское. Но вскоре после того два младших брата скоропостижно померли по воле божьей, а поскольку детей у них не было, благородный Рюрик сызнова сжалился, да и взял их вотчины под свою руку. Так и правят с тех пор его потомки мудро и справедливо.
– Ух ты! – восторженно заморгала Божедарка. – И что, все правда?!
– До последнего слова. Мне это еще в детстве дед Боян сказывал. А уж он не соврет.
Поздно ночью, когда все уже почивали, Акъял-батыр выскользнул из шатра. По нраву ему пришлась девица Полногнева – статная, крепкая, румяная. Почти на голову Акъяла выше, да и в плечах пошире.
Не женщина – богиня!
Но одной совместной ночи вполне достаточно. Акъял-батыр – птица вольная, перелетная. Сегодня здесь, а завтра там. Пусть прекрасная Полногнева вспоминает его добрым словом, пусть воспитает его сына – но свидеться они больше не свидятся.
А ему еще надо дело важное сделать. Погадать на исход завтрашней битвы. Волю древних богов узнать – даруют ли победу правым или недостойными их сочтут.
Ночь была такая уже поздняя, что уже почти утро. Еще какой-то часок – и заря проснется.
А с ней и все остальные проснутся-пробудятся.
Но последний час перед рассветом – он самый темный. И спится в него особенно крепко. Никто не замечал идущего меж тлеющими кострами батыра – разве что храп отовсюду доносился.
Мощный храп, богатырский. Много сильных мужей собралось.
И женок. Крадучись, Акъял-батыр прошел мимо стоящей наособицу бревенчатой бурама. Казалась она ветхой, но на деле была немало прочна. Покачивалась чуть заметно, возвышаясь на огромных птичьих ногах.
На крыльце сидела и хозяйка – старая русская багучи, колдунья. Акъял о ней слышал. Говорят, зверем и птицей повелевает, зелья варит целебные и отравные, человека в жабу превратить может. Батыр даже задержался, спрятался за кустом – любопытно было знать, что бабка делать будет, отчего тоже не спит так запоздно.
Овдотья Кузьминишна смотрела вдаль. Подглядывающего башкира она почуяла, но внимания не обратила. Тут вокруг тысячи запахов – русских, башкирских и даже норвежских. Все перемешалось.
Она искала совсем другое. Чувствовала на себе взгляд. Злой, ярый и очень знакомый.
Яга Ягишна, сестрица названая. Когда-то – наставница, ныне – врагиня.
Там она, сразу за небоземом. Не так уж и далеко встал на ночлег Кащей, только-то в дюжине поприщ. Коли прямо сейчас снимется, двинется сюда – так в постелях русичей возьмет, теплыми.
Потому-то и не спала всю ночь меньшая баба-яга. Следила за ворогом. Тронется, шаг един шагнет – она, старая, уж упредит.
И верно, Яга Ягишна на той стороне то же самое делает.
Спина болела нестерпимо. Кряхтя и охая, Овдотья Кузьминишна скинула собачью ягу, вынесла из избушки заветный жбан и принялась натираться.
Мазь из сока тирлич-травы. Мало уже осталось. Придет лето, надо будет еще подсобрать.
Натеревшись целиком, она скинула еще и валенки, спустилась по лесенке и пошла по земле босыми ногами.
При каждом шаге старуха припадала на левую ногу. Давала себя знать застарелая хромота. Пока еще так, не сильно, но со временем станет нога костяной, как у старших сестер.
Однако постепенно хромота проходила. Баба-яга на ходу обнажалась – снимала платок за платком, шаль за шалью. Сбросила рваную кацавейку, вот дошла уже до исподнего. Притаившийся за кустом Акъял хотел уже брезгливо отвернуться, но сообразил, что старуха-то – уже не совсем старуха.
С каждым скинутым предметом одежды она словно скидывала и прожитые годы. Вот уже и бабкой-то ее не назовешь – теткой разве что. Больше сорока и не дашь.
А когда она избавилась и от исподнего – то стала юной девицей. Сверкнула озорно глазами, раскинула руки навстречу звездам и… взмыла в воздух.
Безо всякой ступы, без метлы баба-яга просто полетела в небеса. Тело стало легким, как порыв ветра, а в голове – свежо, вольготно. Прожитые годы не только отступили, но и отчасти забылись – сейчас Овдотья Кузьминишна снова стала просто Дуняшей, девчонкой конопатой.
Жаль, не взаправду тирлич-трава молодость возвращает. Только временно. Уже к утру Овдотья вновь старухой станет.
Но сил, тирлич-травой даденных, ей еще на добрые сутки после того хватит. С нею и колдовать, и в ступе летать куда как проще будет.
Акъял-батыр проводил ее завистливым взглядом. Вот ведь дает бабка.
Он даже сунулся к оставленной бурама. Захотелось глянуть, что там внутри. Но бревенчатый домик сразу заворочался на ногах-столбах, повернулся к лесу передом, а к Акъялу задом.
– Э, обидно! – укорил его батыр.
Но заходить ему расхотелось. Неумно будет – словно к зверю живому в брюхо лезть. Запрёт бурама саму себя с ним внутри – да и просидит он, покуда багучи не вернется.
А Акъял на ее месте незваному гостю не порадовался бы.
Так что он прошел мимо и направил стопы, куда хотел изначально – в лес.
Старый это способ гадания. Еще дед ему Акъяла научил. А того – его дед. Деды мудрые были, они жизнь прожили, ведали всякое.
Кроме деда Ахмета, материного отца. Этот шапку у себя на голове потеряет.
Отойдя в лес подальше, Акъял замер, прислушался и стал выть по-волчьи. Похоже так, что не отличишь.
Через несколько минут в ответ раздался другой вой. А потом еще. И еще. Акъял выл до тех пор, пока не начал ему вторить целый хор, целая огромная стая.
Добрая это примета. Со спокойной душой вернулся Акъял-батыр в стан. Там как раз встретил русского владыку – тот проснулся с первым лучом солнца, вышел из своего шатра.
– Радуйся, хан Гулеб! – улыбнулся ему Акъял. – Сегодня мы победим! Так боги сказали!

Глава 29

Кащей Бессмертный сидел в очерченном на земле круге. Его бесстрастный взор был устремлен в никуда, в вечерний сумрак. Никто из слуг не приближался к царю – такой мертвый холод вокруг стоял.
– Ты точно не можешь вернуться? – говорил Кащей, обращаясь в саму Навь, к сгинувшему там отцу.
– Не могу… – прошелестел ветер из-за Кромки. – Не могу, сыне… Меня изгнали… Я ослаб… Я засыпаю… Через год призови меня сызнова… Благодать поослабнет… Наберусь новых сил… Проснусь… До тех пор – справляйся своими силами… Как уж сумеешь…
Кащей медленно сомкнул очи. Такого развития событий он не предусмотрел. Не мог предусмотреть. Самый продуманный и далеко идущий план не может угадать каждую случайность.
Война может быть проиграна из-за того, что погиб полководец. Полководец может погибнуть из-за того, что в неудачный момент споткнулся его конь. Конь может споткнуться из-за того, что потерял подкову. Подкова может отвалиться из-за того, что кузнецу не хватило гвоздя, и он махнул рукой, посчитав, что и так сойдет.
Сиюминутная лень, глупость или жадность одного-единственного мелкого человечка может привести к гибели целой державы. История знает такие примеры.
Конечно, Кащей делал ставку не только на Вия. Отец был важной частью замысла, но он понимал, что тот не будет помогать всегда. Рано или поздно древний демон вернулся бы в свой подземный мир.
И все же это произошло слишком рано. И не так некстати потеря самого Вия, как исчезновение его навьего воинства. Они составляли значительную часть Кащеевых сил, и без них станет заметно труднее. Часть мертвецов Кащей воротит, снова соберет с бору по сосенке, но на это нужно время.
Кащей даже раздумывал, не поворотить ли обратно, не отложить ли великий поход еще на год. Чтоб уж наверняка.
Но все же решил не поворачивать. Через год его нападение неожиданным уже не станет, русы сложа руки не просидят. Под Костромою собралась такая огромная рать, каких свет не видывал – и это за какой-то месяц. Сколько их станет через год?
Крепко слишком Кащей их напугал. Перестарался.
Робея и остерегаясь, к бессмертному царю приблизился хан Калин. Он бы не осмелился прерывать размышлений владыки, но дело было спешное, неотложное.
– Кобалог, о светлый царь, – промямлил он, когда Кащей обратил к нему взор змеиных глаз. – Он куда-то укатился. Мы… мы не смогли его остановить. Он раздавил двух моих батуров, а еще одного – сожрал…
– В сторону русичей? – осведомился Кащей.
– Да, но не к их большой орде. Прямо на закат покатился.
– Пусть его. Он знает свою задачу. К завтрему вернется – а до тех пор он не нужен.
Кащей понятия не имел, что творится в недрах разума Кобалога. Адская Голова – чудовище древнее, самой Матерью – Сырой Землей порожденное. Кащея он слушает, волю его исполняет – и большего от него ждать нельзя.
– Еще что-нибудь? – посмотрел Кащей на Калина.
– Нет, о царь, это все.
– Тогда ступай. Через час явишься.
Калин склонился. Он помнил, что на закате будет совет приближенных. Все соберутся в царском шатре, дабы порешать, как завтра вернее разбить русичей.
Много их там очень объявилось. Это уже не дружина всего одного князя да плюс ополчение городское и земское, как было под Тиборском. Там бы и один Тугарин управился.
Тут не то будет. Подсылы Калина докладывали ему, что русов набралось почти пять легионов. Почти половина леодра, тьмы великой.
Преувеличили, конечно. У страха глаза велики, а счесть точно такую прорву народа – дело тяжкое. Скорее всего, делить нужно надвое.
Но все равно очень много. Не намного меньше уж, чем вся орда Кащея. Изрядно она поредела после изгнания Старого Старика. Пусть и побаивались татар-батуры живых мертвецов, а с ними-то проще было бы.
Ну да ничего, и без них русы долго не продержатся. Это просто оттянет немного их конец, даст возможность потрепыхаться. Даже удачно, что все они в одном месте собрались – возиться долго не придется. Всех разом разбить – а там уж брать их земли и добро голыми руками.
Царь Кащей обещал, что после победы вся Русь отойдет им, вся Русь станет Кащеевым Царством. Каждый татаровьин получит богатый земельный надел и десятерых рабов-русинов.
И баб. Это ж подумать только, сколько баб одиноких останется!
При мысли о златовласых и волооких русинках Калин сально ухмыльнулся. Будет у него скоро сераль не меньше, чем у батюшки Кащея допрежь был.
А русы долго не продержатся, нет. Эвона силища какая к ним заявилась! Весь Тиборский край вымели, ровно метелочкой!
Один Змей Горыныч чего стоит. Его сегодня весь день топили, будто трехглавую печь – кормили углем и серой, поили горным маслом. Вылили в глотки сорок бочек зелена вина.
Завтра уж он всех в пламени утопит!
Сейчас почивает, величавый, храпит так, что деревья трясутся. Лежит отдельно ото всех, как огромный чешуйчатый холм. Кроме ходящих за ним скотников близко подходить мало кто решается.
Горыныч – он ящер. Великий Змей. В нем к человечкам уважения нету. Сцапает спросонья, проглотит – спрашивай потом с него.
Хотя он теплый зато. Горячий даже. Иные людоящеры, вон, все равно поближе к нему тянутся. Холодно им весенними ночами, бедолагам. Костры у них самые большие, а все равно мерзнут. Одежа не помогает – этим змеемордым она что есть, что нету ее.
Если сейчас какой ворог подойдет – порежет их, как курят, застывших-то.
Калин не к ним пошел, а к своим батурам. Эти не сидят угрюмо, не смотрят в огонь, как зачарованные. Татаровья – народ справный. Шумно пируют, галдят, веселятся.
Рядом с царским шатром костер запалили особенно жаркий. Там лучшие из бойцов чары поднимают. Хан Калин многих в лицо знал, со многими в дружбе был.
Когда подошел он – поклонились батуры, почтение выказали. Но без раболепия. Когда в военном походе – не до него. Тут хан – просто первый батур. Просто еще один славный боец.
– Поздорову, Калин! – окликнул его Соловей. – У царя был? Что сказал?
– Сказал – вернется Кобалог, – передал хан. – Думаю, знает лучше нас. Сыграй, что ли, Рахманович. Душа песен просит!
Соловей-Разбойник держал на коленях гусли-самогуды. Он тоже дожидал царского совета, а дожидая – принарядился. Тюрбан надел отцовский, из земли индийской прибывший. Заморскими румянами накрасился, веки насурьмил. Маслом ароматным себя намазал – аж блестит.
Был бы на его месте иной кто, Калин насмешку бы кинул. Не подобает такое мужчине и воину.
Но Соловей, сын Рахмана – он даже нарумяненный грозен. Седой совсем, смуглая кожа морщиниста, одного глаза нет – а все равно грозен. Вон плечищи какие!.. Вон какие ручищи!.. Ногу одну приволакивает, бегать быстро не может, но коли сцапает – уж не вырвешься!
Да и незачем ему гоняться. Свист свой он страшный не растерял. Сунет пальцы в рот, запоет-заверещит – деревья полягут, как трава в бурю!
– Тут неподалеку ведь родные места мои, – задумчиво молвил Соловей, перебирая струны. – Марийские земли. Говорят, там где-то городок недавно ставить начали, Нижним Новгородом прозвали.
– Мать у тебя велеткой же была? – вспомнил Калин.
– Велеткой… Одной из последних…
– А звали как?
– Иглинда Позвиздовна. Добрая была. Строгая только.
– Померла?
– Давно уже.
Вызвав из гуслей долгий, протяжный звук, Соловей вздохнул и продолжил:
– Все померли. Один я на свете остался, одинешенек. Жена была, Забавою звали – померла. Два сына были – померли. Дочь была – померла. Был у меня брат молочный, Скворцом кликали – но и он тоже помер.
– Зато сам ты живучий всем на зависть, – хмыкнул Калин. – Тебе ведь уж триста годиков, нет?
– Триста и один, – ответил старый разбойник. – И каждый давит, как камень. Я ж велет только наполовину. Думал уже, что и не дождусь, не увижу, как царь наш светлый по Руси гуляет, князей поколачивает. Эх, гульну с ним тоже напоследок, потешусь!.. А там и в домовину можно!
Гусли-самогуды в его руках затряслись, задергались – и посыпались из них такие трели, что ноги сами в пляс пустились!
И все вокруг тоже невольно затряслись, задергались. Многие сразу отдались этой навеянной плясовой, пошли ходуном вокруг костра. Даже Горыня запрыгал-затопал, один из братьев-велетов.
Другой, Усыня, плясать не стал, зато запел. Сильный голос оказался у великана, красивый!
И только третий брат, Дубыня, остался сидеть ровно, чуть заметно лишь качаясь. Однако улыбался благодушно – видно, и ему нравилась чудо-музыка.
– Хорошо твой брат поет! – сказал Калин, плюхаясь рядом. Соловей перестал играть, ноги получили отдых.
– Хорошо… – покивал Дубыня, чуть прикрыв глаза. – Протяжно…
– А ты не умеешь?
– Не… Медведь на ухо наступил… Я зато дуб сломать могу… али с корнями вырвать… Хошь вырву?
– Да не, не надо, – поспешил Калин. – На слово верю. Откуда в вас сил-то столько, братья-велеты?
– От земли русской… От лесов русских… Вот, березонька русская, березонька ты моя…
Дубыня поднялся, подошел к одинокой березе, обнял ее, точно любимую жену, и замычал. На лице его заходили желваки – точно камни под кожей перекатывались.
А потом двухсаженный велет вырвал березу одной рукой, сломал об колено и принялся крутить, мочалить обломки. Из них потекла жижица – прямо Дубыне в рот.
– Люблю березовый сок по весне! – довольно пробасил тот. – Лепота, вкусна-а!.. Хошь тожа?..
– Да не, Дубыня, ты сам пей, – отказался Калин. – Тебе много надо – ты вон какой большой.
– Ага! – счастливо подтвердил велет. – Хошь, еще шта-нибудь сломаю?!
– Завтра сломаешь, – пообещал Калин. – Завтра ты много чего сломаешь. И братья твои тоже.
– Ага! – кивнул Дубыня, ковыряя в носу. – Это мы могём!..
– А вот кто из вас троих самый сильный? – прищурился Калин. – Можешь сказать?
– Ым-м… Да мы все сильные. Одинаково.
– Ладно… А кто из вас самый старший?
– Горыня. А я середульний. А Усыня меньшой. У его батьки во-от такенные усищи были!..
– У… у его батьки?.. А его батька – не твой батька?..
– Не. У нас матка общая. А батьки разные. Но они тоже три брата были.
– А… вот так вот… – слегка удивился Калин. – Вы единоутробные братья, значит. Не полнородные.
– Чаво?..
– Да не, ничего. Давай, Дубынь, пойду я к царю-батюшке на совет, – похлопал велета по бедру Калин. Выше не дотянулся. – Ты не озоруй тут лишнего, до завтра потерпи.
В шатер уже вошли Тугарин и Репрев, за ними поковылял и оставивший гусли Соловей. Там, в полутьме, на простой лавке восседал перед большим столом сам Кащей Бессмертный.
Стол был завален пергаменами и земными чертежами. Кащей, развернув, пристально разглядывал один из них: с восходною частью Владимирского княжества и полуденной – Тиборского.
– Явились? – поднял он взгляд на своих воевод. – Добро. Поведайте, как завтра служить мне будете.
– В бой пойдем, чего еще, – первым молвил Тугарин. – Только вперед, ни шагу назад.
– Налетим, нагрянем, конями стопчем! – добавил Калин.
– Удаль молодецкую покажем, силушку древнюю, силушку велетскую! – расхохотался Соловей.
– Р-рав!.. Загррызем!.. Аррм!.. Аррм!.. Глотки выррвем!.. Аррм!.. – взлаял Репрев.
Царь Кащей слушал очень внимательно. Сам помалкивал пока что. В войске он темник, наиглавнейший, и заднее слово всегда за ним – но сейчас он хотел послушать своих воевод.
Четверо их у Кащея. Каган Тугарин, хан Калин, вожак Репрев, да Соловей по прозванию Разбойник. Тугарин ведет в бой людоящеров, Калин – татаровьев, Репрев – псоглавцев. Соловей же ведет прочих всех. Тех, что с бору по сосенке. В первую голову братьев-велетов – их хоть и всего-то трое, да эти трое дружины целой стоят.
И Великий Тодор еще. Этот в сторонке немного. Кащей ему не господин, а скорее товарищ ратный. Пособит Великий Тодор сколько-то, а там отбудет со своими гридями восвояси.
Явились на совет и горный карла Сам-с-Ноготь, а также старейшины хазар, самояди, караконджалов, шуликунов и черных муриев. Но эти все уже так, только ради приличий соблюдения.
Горные карлы сами воевать не будут, эти больше по части снабжения. А остальные не слишком многочисленны. Помощь и от них случится, конечно, но не такая, чтоб ход битвы переломить.
Старейшины ртов почти и не раскрывали. Речи вели воеводы. Хотя и сводились все их мудрые мысли к «налететь, ударить, завалить толпой». Ни о чем более сложном они и не помышляли.
Не особенно-то хороши воеводы Кащея в вождении ратей. Как бойцы – превыше всяких похвал. Калин сызмальства на коне, сызмальства с саблею. Тугарина средь людоящеров одолеть мог только Драхотопул-изгнанник. Репрев стал вожаком по праву сильнейшего. Про Соловья и говорить нечего.
А вот именно как полководцы – ничего выдающегося.
Опыта им недостает, дела реального. Кащей-то давно уж больших войн не вел. Набеги были всякие, налеты, стычки междоусобные. А настоящих войн – кошки наплакали.
Где же тут умения набраться?
Этой зимой Кащей даже выдал всем четверым книжицы ученые. «Гипомнемату», где македонский царь Александр излагал планы своих походов. Семикнижие «Записок о Галльской войне». Трактат ученого Вегеция Рената. И даже книгу хинского мудреца Суня.
Пусть хоть теории набираются, если практики добыть негде.
Теперь он окинул воевод ледяным взором и спросил:
– Прочли ли вы те книги, что я вам дал?
Воеводы заерзали. Соловей, пряча единственный глаз, пробормотал:
– Вельми буквиц было, не превозмог…
– Аррв!.. Аррм!.. Сложно!.. Тррудно!.. Аррм!.. – рыкнул Репрев.
– А я свою прочел, – пророкотал Тугарин. – И словно в лужу смрадную окунулся. Все лишь о том, как противников между собой ссорить, да в спину им потом бить. Не знал чести тот, кто такое писал.
– Нижайше полагаю, что не годятся для нас советы мертвых греков и латинян, – вкрадчиво добавил Калин. – Про хинов я даже речей заводить не стану. Они все народы слабые, только хитростями верх и брали. Нам такое излишне и даже вредно.
– А себя вы считаете сильнейшими на свете, – подытожил Кащей. – Рассчитываете русов шапками забросать. Что ж, поглядим завтра на вашу силу.
В общем-то, ни на что большее он и не рассчитывал. Знал, кто ему служит. Знал, с кем дело имеет. Водить рати в бой эти четверо умеют, на поле брани не оплошают, струсить своим гридям не дадут – ну и на том хвала им.
А общее руководство – оно за самим Кащеем. Кто-кто, а уж он-то здесь в грязь лицом не ударит. У него военного опыта на сотню воевод достанет.
Накопил уж, за тысячи-то лет.
Правда, устарел несколько опыт его. Нынче времена уж не те, что в былые поры.
Но хоть и не те, да отличий немного. Как ездили люди на конях, так и ездят. Как стреляли из луков, так и стреляют. Как бились мечами, так и бьются. Ничто особенно не изменилось.
А если и изменилось – так в худшую сторону. Нынче у людей-то кудесников в войсках нету, секрет грецкого огня забыли, боевые махины давно не строят. Даже фалангами и черепахами ходить разучились – врастопырку дерутся, каждый сам по себе.
Легко победить их будет, пожалуй. Правы воеводы, что не особенно беспокоятся.
– Завтрашний день – решающий, – равнодушно произнес Кащей. – Завтра свершится судьба мира. После того, как мы разобьем русов, я воссоздам мертвецкую рать. После этого мне противников уже не будет.
– Из чего воссоздашь-то, батюшка? – спросил Соловей.
– А из самих русов и воссоздам. Наложу на них Десницу Чернобога, да и подниму всех прямо в кольчугах. Хек. Хек. Хек.
– То-то их женки с мамками потом удивятся! – угодливо рассмеялся Соловей. – А выйдет ли такое без батюшки-то Вия?
– Я и сам навий князь, – холодно ответил Кащей. – Выйдет. Я не сделал так изначально только потому, что призвать отца было проще.
Уже только заполночь отправились воеводы на боковую. Стынущий на холоде Тугарин пошел к кострам своих ящеров, Соловей удалился в шатер, Репрев задрых тут же, на земле, как в обычае у псоглавцев.
А Калин, кутаясь в стеганый халат, двинулся к лесу. Хотел он сделать кое-что, о чем слышал от родителя, когда тот еще ханствовал. Ну так, чтобы спокойствия преисполниться.
На опушке, у самых уже деревьев, стояла полуразвалившаяся избенка. Топчась на когтистых птичьих лапищах, она клацала дверью, грозно щурила окна. Из дымволока тянулась сизая струя.
Яги Ягишны на совете не было. Калин еще удивился тогда – обычно-то вздорная старуха всюду являлась, везде нос длинный совала. Теперь захотел даже подойти, спросить – чего не пришла.
Но увидев, что та делает, – передумал.
Жуткая колченогая карга разделась догола и натиралась какой-то мазью. Калина аж перекосило от ее безобразия… но то вдруг стало куда-то уходить. Спина распрямлялась, морщины исчезали, руки-ноги стройнели. Минута – и стоит возле избы молодая, почти даже красивая женщина. Нос, правда, длинноват остался, а так – вполне себе.
Но внутри та осталась прежней бабой-ягой. Мерзко хихикая, поводя безумными очами, Яга Ягишна запрыгнула в избу, пошуровала там и выволокла из печи… Калин поморщился, поняв, что видит перед собою. Слышал он, что эта старая людоедка детей заживо жарит, да своими глазами не видывал.
Все-таки многовато разной погани у царя Кащея на службе. Никуда без этого, конечно, да на душе все едино тошнотно.
Смотреть на мерзкую ведьмину трапезу хан не стал. Отступил на цыпочках и скрылся в ночной мгле. Еще долго слышал за спиной стихающее бормотание:
– Фыр, фыр, чуфыр, чуфыр!.. Покатаюся, поваляюся, косточек свежих поглодаючи!..
Темно было уже совсем в лесу. Ни зги не видать. Калин пробирался между деревьев почти наощупь, ровно в погребе.
Ну вроде достаточно. Далеко забрался. Тишина кругом, глушь – и только издали звуки чуть слышны.
Калин приложил ладони ко рту и протяжно завыл. Уже через минуту ему ответил другой вой – настоящий волчачий. А вскоре – второй, третий.
Калин не останавливался, пока вторить ему не стал целый волчий хор. Только после этого он, довольный гаданием, воротился в стан, вошел в царский шатер и склонился почтительно перед Кащеем Бессмертным.
Тот не спал, разумеется. Никто не знал, спит ли вообще когда-нибудь их мертвый царь. Перебирая ветхие пергамены, Кащей поднял на Калина холодный, совершенно змеиный взор.
– Радостную весть я принес тебе, – ухмыльнулся хан. – На нашей стороне боги. Завтра верную победу тебе даруют. А русы умрут.

Глава 30

Рассветное солнце освещало багряный стяг с ликом Спасителя. Был он освящен, ровно икона, и ровно перед иконой же молились перед ним воины. Коленопреклоненные, они просили помиловать их в бою. Даровать победу, а коли нет – так хотя бы позволить войти в Царствие Небесное.
Вкопанный древком в землю, стяг указывал на высокий холм, указывал на ставку князя. Там был центр боевого порядка. Там собрались почти все князья и воеводы во главе с темником – Глебом Тиборским.
Кончив молитву, дружинные, детские, тиуны, ополченцы, наемники да прочие все люди ратные поднялись – и щиты подняли. Словно заря сразу взошла – таков был строй червленых русских щитов.
По изображениям на них различались княжеские дружины. Тиборцы несли на щитах крест сребрян и секиру златую. Владимирцы – леопардного зверя в короне. Рязанцы – коня идущего. Смоленцы – льва с когтями расправленными. Черниговцы – орла с золотым клювом. Новгородцы – медведя черного. Кривичи полоцкие – ладью с серебряным парусом.
Вся Русь стояла сейчас здесь, на холодном, еще не отошедшем от снега поле. Вся Русь встала стеной, чтобы защитить самое себя и весь род людской.
Вдоль строя шагал отец Леонтий, священник княжеский. Вознеся над головой икону Богородицы, благословлял воинов на дело ратное.
– Славно видеть здесь сегодня столько храбрых мужей!.. – воскликнул отец Леонтий, подняв икону повыше.
– И жен! – заорали поляницы.
– Эх… и жен!.. – махнул рукой священник. – Всех видеть славно! Любого роду и племени, любого титула и звания! Сегодня мы оставляем разногласия! Сегодня мы встаем плечом к плечу! Все как один!
В ответ хоробры закричали, застучали в щиты. На стяг взирали с трепетом, с благоговением.
Князь Всеволод очень бы хотел залучить сюда, под Кострому, самого митрополита. Да только пустует сейчас кафедра Киевская, нету у Русской церкви предстоятеля. Как помер несколько лет назад владыка Никифор, так и молчит Цареград, не шлет нового. Там у них, слышно, и сам патриарший престол вдовствует.
А архиепископ Владимирский – он старенький совсем. Еле ходит, плохо видит, почти не слышит – куда ему на поле бранное? Сослался на ветхость, дома остался.
Ну а Тиборский архиерей… что же… Могучим пастырем был владыка Онуфрий, сильным духом. Мало было ему равных. Но он теперь там, где все будем – а нового когда-то еще назначат.
Сами себе епископов пока только новгородцы выбирают.
Холодным день выдался, ветреным. Облака небо застят, хотя дождя вроде и не предвидится. Стоят воины пешие, сидят в седлах конные. Час идет, второй.
Овдотья Кузьминишна уже пирожки принялась разносить.
– Что-то долго ждем, – недовольно проворчал князь Всеволод.
– Проспали поди, нехристи пучеглазые, – предположил воевода Дунай.
– Может, по домам тогда? – предложил князь Петр. – Чего зря мерзнуть?
– Кащей обидится, невежественно получится, – пробасил Илья Муромец. – Надо еще подождать.
– Оно нам еще и на руку, – добавил воевода Самсон. – Покуда Кащей там телепается, мы тут уже все дружины в боевой порядок выстроили. Теперь, небось, всыплем ему по первое число! Пожалеет еще, что промедлил!
Князь Глеб поначалу помалкивал. Смотрел на стену леса с напряжением, ждал. Оттуда Кащеева рать выйдет, оттуда появится.
Если, конечно, поганый опять всех не обманул. Если не обошел объединенные русские силы большой дугой. В спину-то он не ударит, конечно, – сзади воды Итиля, – но вот двинуться прямиком на Владимир может. Сожжет столицу, а там и на другие княжества двинется – врассыпную. Чтоб, значит, союзники тоже рассыпались, бросились каждый свою вотчину спасать.
От Кащея любой подлости можно ждать.
– Ну что, дядько Бречислав – может, в тавлеи со скуки срежемся? – сказал наконец Глеб, чтобы отвлечься от жуткого напряжения.
– А что, дело, – усмехнулся боярин. – Готовь лоб, княже, буду щелобаны отвешивать.
– Ты выиграй сначала, а потом уж пальцы разминай! – рассердился Глеб. – Славка, принеси доску!
Тиун обернулся живо. Разложили поле прямо на траве, расставили диски, принялись играть. Вокруг сгрудились князья, бояре, богатыри знатные. Тоже заинтересовались, шуметь стали, советы подавать. Васька Буслаев с кем-то уже об заклад побился – да не на князя поставил, собака, а на боярина.
В самом разгаре была партия, когда примчался вестовой. Несколько их сторожили на самой опушке, выглядывали всякое движение. Спрыгнув с коня, он подлетел к Глебу и крикнул, запыхавшийся:
– Князь-батюшка, Кащей показался!!!
– Вот скотина, даже доиграть не дал, – с сожалением поднялся Глеб. – Дядько Бречислав, запомни, где какая пешка, после боя доиграем.
– А коли погибнем? – с прищуром глянул Бречислав.
– Так нешто на том свете тавлей не сыщется? Навешаю я тебе еще щелобанов, не сомневайся.
Войско Кащеево выступило из леса, точно лезвие косы из травы. Вот только что просто стена деревьев – а вот шагают из нее разом сотни железнобоких дивиев.
Эти шли впереди всех. Ровно живой щит. За первой шеренгой появилась вторая, третья. Выступили идущие все в ногу людоящеры. Вылетели с гиканьем татаровья на своих косматых лошаденках.
А потом пошла вовсе чехарда. Затрещали деревья, попадали. Сквозь лес ехали огромные боевые махины и поездучие печи уродцев-шуликунов. Не обращая и малого внимания на бескрайний строй червленых щитов, выползали на свет Кащеевы нелюди.
Над ними вились жлезнокоготные коршуны. Чудища меднокрылые, до человечины кровожадные. Было их так несметно, что казалось – туча черная повисла.
Среди них мелькали страшилища и покрупнее. Летучие змии, запряженные в воздушные колесницы. В каждой сидело по два закутанных в меха татаровьина – один держал поводья, другой целился из лука. Их крылатые чешуйчатые кони щерились, извивали длинные шеи, выдыхали пламенные язычки.
А еще из лесу показалась избушка на курьих ножках. Те, кто ее заметили, даже головы невольно повернули – на месте ли самоходная хата Овдотьи Кузьминишны?
На месте была. Сидела по-прежнему старушка на крылечке и губу сердито кусала, взглядом сестру названую сверлила. Злилась, что до этакого дошло, что баба-яга на бабу-ягу клюку подымает.
Когда войско поганых вышло целиком, лица русичей посмурнели. Час назад многим казалось, что их тут такая силища, такая прорва, что Кащей задрожит и под печкой спрячется. Шутили, что потому он и запаздывает – мол, давно уже назад поворотил, домой удирает.
Теперь стало видно, что битва будет адской. Несметная рать против несметной орды. Полчище против полчища.
– [цензура], как их много… – присвистнул Васька Буслаев. – Это ж сколько могил копать придется!
Никто шутке не засмеялся. Отец Леонтий стиснул плечо гридня Алешки и тихо сказал, что коли жив сегодня останется, то в родной Ростов вернется, в Успенский собор. Чать, достроили его там уже – третий год возводят, восстанавливают после пожара.
Хватит с него дел княжеских, не по нему такая благодать.
Сотни тысяч напряженно смотрели, как развертываются бессчетные нелюди. Как разминает ноги конница, как встают рядами пешие вои. И как раздвигается эта живая лава в самой середине, высовывая длинный красный язык – ковер алого бархата.
По ковру зашагал Кащей Бессмертный.
Все сразу поняли, что это именно он. Закованный в булатный доспех, с седой бородищей поверх панциря и железным воротником-паутиной. Плешивую, всю в пятнах макушку увенчивала железная корона о двенадцати зубцах.
А уж взгляд… все невольно поежились под этим взглядом. Ладно бы злой, ненавидящий – такое понятно, такое привычно. Но нет ведь – смотрел Кащей на людей, словно мурашей под ногами видел.
Бескрайнее ледяное равнодушие – и больше ничего.
Сам Кащей тем временем размышлял о том, что где-то он все-таки допустил ошибку. Слишком уж много оказалось здесь русов. Неожидаемо много.
Кащей был уверен, что их будет меньше.
На протяжении целых веков Кащей Бессмертный сеял меж соседей рознь и вражду. Ссорил исподволь русов, половцев, булгар и многих других. Через лембоев, тайных подсылов и просто жадных до денег дураков.
Конечно, вмешивался он не настолько уж много. Большую часть работы русы и остальные сделали сами. Людям никогда не нужен был повод, чтобы вцепиться друг другу в глотку. Сколько раз родные братья убивали друг друга из-за чепухи.
И все же Кащей тоже приложил руку к тому, чтобы Русь стала такой, какова она есть. Скопищем разрозненных, грызущих друг друга княжеств. Кащей прошелся бы по ним, как огонь по степной траве.
Но вот – стоит здесь объединенное их войско. Целая стена людских народов. Позабыли внезапно всю вражду и сплотились против общего врага.
Чего же не учел Кащей, в чем просчитался?
Неужели все из-за того случая, безрассудной нападки на град Владимир? Кащей на него добро не давал, не желал раньше времени бросаться на Всеволода. Калин, Тугарин и Соловей сами оседлали Змея Горыныча, сами выручили кота Баюна. Это в планы не входило.
Неужели такой пустяк так сильно все изменил?
Или Кащей все-таки не учел еще чего-то?
Впрочем, неожиданное единение русов – это просто небольшое препятствие. Заминка, задержка в великом походе. Потерь будет больше, чем Кащей рассчитывал изначально – но он рассчитывал со значительным запасом. По окончании битвы он восполнит убыль за счет мертвецов.
А через год вернется Вий и навье воинство.
Долго он так стоял и смотрел на русов. Поначалу те еще перешептывались, бормотали что-то, но в конце концов смолкли. Воцарилась звенящая тишина.
И в этой тишине раздался сухой бесстрастный голос. Кащей Бессмертный разомкнул тонкие уста и рек:
– Сейчас я сделаю вам первое и последнее предложение. Вы видели мою силу. Видели, на что я способен. Я уничтожил Тиборск не из злобы и не из ненависти, но лишь для того, чтобы вы воочию узрели – каков Кащей. Я царь в своем царстве, и я собираюсь стать царем всей ойкумены. Признайте меня и своим царем, сложите оружие, принесите присягу – и ни один русич не погибнет более. Ни один город не будет разрушен более. Все князья останутся князьями и будут далее править своими вотчинами. Навеки воцарится мир, ибо все ваши мелкие княжества станут частями великого и процветающего Кащеева Царства – и будет оно вечным, ибо вечен его правитель.
На многих эта речь произвела впечатление. Не так уж и громко говорил Кащей, но разносились его слова каким-то образом на все поле. И слушали их очень внимательно.
– А что, коли не захотим?! – раздался чей-то выкрик. – Что тогда с Русью станет?!
– Пепелище, – равнодушно ответил Кащей. – Я бессмертен. Неуязвим. Никто меня не остановит. Мои враги обречены на смерть. Это предрешено и не изменится. Но любой, кто сейчас оставит глупцов их судьбе и перейдет ко мне, получит место при моем дворе, награду звонкой монетой, а самое главное – жизнь. Прочие – умрут.
Стихло все. Переглядываться стали русичи. Иные даже дрогнули, опустили взгляд. Видно было, что не все сразу готовы не согласиться.
И кто знает, как изменилось бы летописание времен, коли не выскочил бы вперед скоморох Мирошка. Не взмахнул рукой, не швырнул оземь колпак с бубенцами и не крикнул:
– Да что мы его слушаем, православные?! Это ж Кащей!
Крик разрушил наваждение. Очнувшись от морока, русичи загомонили, забряцали щитами. В Кащея полетела брань, насмешки, пожелания сдохнуть.
А тот молча стоял, скрестив руки на груди.
Когда шум стих – снова негромко заговорил. И снова его голос каким-то образом разнесся по всему полю. Царь нежити рек:
– Вы сами избрали себе злую судьбу, и только себя можете в ней винить. Но я не вижу смысла в таком количестве напрасных смертей, а потому предлагаю вам еще одну возможность спастись. Из древних времен идет традиция устраивать перед большой битвой поединок богатырей. Выставьте вы своего поединщика, я же выставлю своего. Если ваш возьмет верх – я уведу свои войска из этих земель. Если мой – вы покоритесь мне без крови и сопротивления.
Это предложение вызвало воодушевление. Испытание полем – обычай священный, самим Богом благословленный. Господь не попустит победить в ордалии неправому.
Несколько минут князья шептались, сговаривались. Великое искушение – пролить кровь всего одного человека, определить победу одним-единственным сражением.
– Годится! – наконец крикнул князь Глеб. – Только мы ставим условие!
– Какое? – спросил Кащей.
– Поединщик из простых воев должен быть! А то знаем мы тебя! Сам небось выйдешь, али чудище свое трехглавое выпустишь!
– Хек. Хек. Хек, – прокашлял-рассмеялся Кащей. – Будь по-вашему. Будет вам поединщик из простых воев.
Разошлись-расступились нелюди, и вышли на поле три двухсаженных великана. Братья-велеты – Горыня, Дубыня и Усыня.
– Вот вам простые вои, – произнес Кащей. – Проще некуда. Любого выбирайте.
Велеты загрохотали, затрясли брюхами. Хлопнув по плечам братьев, вперед выступил самый из них старший – Горыня. Без слов они между собой решили, что биться сегодня ему.
В русском же стане воцарилось молчание. Князь Всеволод оттянул воротник, рассматривая секиру в два человеческих роста.
– Чего делать-то будем? – спросил он, наклонившись к Глебу и Илье Муромцу. – Кого выставим? Илья Иваныч?..
– Эк велеты-то измельчали… – задумчиво молвил седой богатырь. – Раньше-то они покрупней бывали, покрупней…
– Так что, покажешь этой орясине силу Святогорову, а? – с надеждой спросил Всеволод.
– Слово я давал Святогору, когда тот в гробу лежал, – вздохнул Муромец. – Не трогать обещал его сородичей. Не выйду я против Горыни, князь.
Всеволод поморщился, рукой махнул. Спорить не стал – знал, что бесполезно. Упрям Илья Иванович – коли втемяшит себе что, то уже не выбьешь.
А Горыня тем временем похаживал по земле меж двух ратей, помахивал громадною секирою, похохатывал. Пристально взглядывал в глаза русичам – и те их отводили.
Известно – человеку медведя проще забороть, чем велета. В таком громиле силищи – как в десяти богатырях.
– Так что же?! – грохнул наконец Горыня. – Найдется ль кто из вас, русичей, кто со мной отважится на двобой выйти?!
– А найдется! – гаркнули в ответ.
И вышел из рядов детина румяный да кудрявый. Щекаст, широкоплеч, а улыбка до того наглая, что врезать хочется.
Сам Василий Буслаев.
– Васька, стой!.. – выпучил глаза князь Всеволод. – Куда?!
– На цестной поединок, грудак в грудак! – ударил себя в плечо Буслаев. – Вот он я каков, богатырь земли Русской!
– Ты не богатырь! Ты позор земли Русской!
Но было уже поздно. Горыня вызов бросил, а Буслаев принял. Теперь не переиграешь уже, обратно не поворотишь. Не любит такого честная ордалия.
Был Буслаев в полной боевой сбруе – кольчуга булатная, шлем-шишак на голове. Но все равно рядом с Горыней гляделся даже не отроком, а младенем. Еле-еле до бедра тому доставал.
– Сумеет ли сэр Бэзил одолевать этот огр? – с сомнением спросил Бова. – Я думать, что силы не есть очень равны.
– Помрет твой сэр Бэзил, – сплюнул стоящий рядом Дунай. – Туда б ему и дорога, я б сказал, да сейчас молиться за него приходится.
Многие так думали. Знали на Руси Ваську Буслаева – и знали хорошо. Ударить он может так, что дух вон, – то ни для кого не секрет. Он однажды со всеми новгородскими мужиками разом на мосту дрался – и колошматил их, покуда мать не увела. Среди ушкуйников тоже всегда первым ходил, при жизни легендой стал.
Мало кто отважится с ним на двобой выйти.
Но то из людей. А велет – оно ведь дело другое совсем.
Тем более – велет-богатырь, как Горыня.
А тут Буслаев еще и раздеваться взялся! Шлем отшвырнул, кольчугу стянул – на траву бросил. Остался босой, в одной лишь рубахе с петухами.
– Что творит, дурак!.. – застонал аж Всеволод.
– Ты что делаешь? – удивился и Горыня. – Без лат драться хошь?.. Мы так не уговаривались. Я не сыму.
Сам-то он в доброй броне щеголял, булатной. Видно, что по его великанской фигуре ковали.
И шлем на голове золоченый, луковкой.
– Ты не русский, цто ли? – цвиркнул слюной Буслаев. – Латы в драке только мешают. Плецы богатырские во всю ширь не развесть. Косую сажень в плецах не показать, удаль молодецкую не опробовать.
– А как же без защиты-то? – изумился Горыня.
– А защита – она же в крестике нательном, цто матушка духовная при крещении надевала, на нить суровую, – укоризненно сказал Буслаев. – В крестике нательном, молитвой заговоренном.
– А латы тогда зачем вообще?!
– А латы – цтобы перед девками красными аки мерин гарцевать.
Сказал это Буслаев – и ничего больше не сказал. Просто подобрал с земли камень – да и засветил Горыне точно в нос. Аж кровь из ноздри хлынула.
– Ах ты!!! – заревел велет, вскидывая секиру. – Ну держись!!!
То-то драка началась, то-то потеха молодецкая!
Многие думали поначалу, что Горыня Буслаева сразу и пришибет. Ан нет, не так-то прост оказался горлопан новгородский! Воробьем вокруг велета порхал, отпрыгивал и наскакивал, от секиры огромной увертывался, а сам кистеньком-то поколачивал.
Тяжеленное било так и вертелось на цепи, так и жужжало злым шмелем.
Страшно могучи велеты. Говорят, самые из них древние горы двигать могли, реки запруживали. Поймай Горыня Буслаева, сумей его ударить хоть разок – и второго нужно не будет. Голым кулаком кости все переломает, в кашу размажет кровавую.
А уж секирой что сделает – страшно и представить.
Да не удавалось поймать. Могуч-то Горыня могуч, крепок-то крепок – да неловок. Неуклюж и неповоротлив. Обычного-то человечка он все равно бы скоро измотал, замучил – сам-то он усталости вовсе не ведает. Да Буслаев сызмальства на сшибках кулачных рос. Всякие увертки знал.
Вот размахнулся Горыня что есть дури – да хряпнул так, что вонзилась секира в сыру землю. До самой бородки утонула – даже выдернул не с первого раза. А Буслаев-то уж подлетел, уже сам ударил кистенем по колену.
– А-а-а!.. – выдохнул велет, теряя опору.
Хрустнуло что-то в кости, болью ногу пронзило. Острой болью, нешуточной.
– О-го-го, в болота поганыя!!! – снова крутанул Буслаев кистенем.
И пнул. Пнул подкованным сапожищем прямо в сраку.
Совсем не богатырский прием, да уж таков Буслаев Васька.
Разъяренный Горыня тут же поднялся, тут же повернулся. Забыв о больной ноге, он заревел, вперед метнулся, секирой шарахнул.
И упал.
Раздробил ему Васька Буслаев какую-то связку. Вот и повалился велет, точно дуб подрубленный. С грохотом повалился, с гулом.
Аж земля вздрогнула.
Он был еще жив. Он бы встал. Да разве Буслаев дал ему это сделать? Тут же прыгнул с размаху, да как принялся кистенем охаживать! Шлем сбил и в самое темечко лупить принялся!
И пробил дыру в черепе.
Страшно могучи велеты. Да не бессмертны. Побеждали их богатыри. Да и простые люди побеждали, хотя обычно не в честном бою. Умом брали и хитростью, уловками разными.
Или просто толпой наваливались, с луками и рогатинами.
И вот сегодня погиб еще один велет. Горыня, сын Вертогора. Славный он был богатырь, хоть и свернул на кривую дорожку. Пошел за Кащеем, как телок – и за то поплатился.
Когда Горыня перестал шевелиться, над полем повисла тишина. Кащеево войско замерло в изумлении. Русское – не веря глазам своим.
А Буслаев топнул еще разок по уже мертвому велету, вскинул руки и проорал:
– Эхма, былинный бой полуцился!!!
Вот тут-то русичи враз закричали, засвистели, в ладоши захлопали. Нелюди завыли, запричитали, лица ногтями рвать стали. Дубыня и Усыня так заревели, что уши у всех заложило.
А князь Всеволод уставился на Кащея. Ждал, что тот содеет.
Сдержит ли мертвый царь слово? В самом ли деле уведет рати несметные? Или, как обычно, подло поступит, чести не соблюдет?
Во второе верилось сильнее, но очень хотелось надеяться на чудо.
Кащей пристально посмотрел на труп Горыни. Перевел взгляд на пляшущего на нем Буслаева. Разомкнул уста, хотел уже что-то молвить…
…Но тут Буслаев споткнулся. Запнулся сапогом о каменную башку велета. Заплелись ноги богатыря – и полетел он спиной назад.
И упал так неудачно, что нарочно и не придумаешь. Прямо на секиру Горыни, все еще в земле торчащую.
Да прямо головой.
Крюк вошел глубоко в темя. И не стало Васи Буслаева. Вот только смеялся, радовался – а вот лежит, не дышит.
И лужа крови по земле растекается.
– Это… это как?.. – моргнул князь Глеб. – Это… это что?.. Это не Кащей ли наколдовал?..
– Да вродь нет… – прищурилась Овдотья Кузьминишна. – Не чую чар, яхонтовый. Эх, лихо-лишенько, не свезло мальчишке…
– Эх, Васька… – тяжко вздохнул воевода Самсон. – Жил грешно и погиб смешно…
Русичи, этакий злой знак судьбы увидавши, словно остолбенели все. Зато нелюди Кащея загомонили, развеселились. Пробовали с другой стороны кричать, что Буслаев Горыню-то все-таки победил, прикончил – да в ответ слышали, что этакая победа – не победа никакая, а посмешище.
– Это ж надо так нелепо сдохнуть! – хохотал Тугарин. – У вас, русов, все богатыри такие?!
Ему что-то отвечали, огрызались, но больше из обиды. На тело Буслаева глядели с такой досадой, словно тот нарочно о железину башкой хряпнулся.
– Ну знать ничья, – вздохнул Илья Муромец. – Теперь в общей сваре все решаться будет.

Глава 31

Широко зевнув, Яромир продрал очи. Крепко спалось ему сегодня, сладко. Давненько так не было.
Обычно-то Серый Волк очень мало спит. Может вообще не смыкать глаз многими днями. Просто ходит под солнышком человеком, а под луной – зверем. Одна личина бодрствует, другая отдыхает, сил набирается.
Но после гульбы по Нави уснул он так, словно обухом по голове стукнули.
Толком еще не проснувшись, оборотень нашарил на поясе зачарованную булавку. Поднес ее к лицу – и поморщился. Подарочек бабы-яги проржавел насквозь. Чуть сильней надави и… о, вот уже и рассыпался. Только пальцы остались испачканы.
– Подымайтесь, – пихнул он еще спящего Ивана. – Вставай, Патрикеевна. И ты, богатырка, вставай. Поспешать надобно.
Княжич неохотно приподнялся. Вчера он тоже рухнул на постелю, будто сосна поваленная.
Хотя вчера ли это было?.. Брюхо рычит так, словно несколько дней еды не видало. И во рту сухота невыносимая.
Не дожидаясь, пока проснутся девки, Иван разостлал скатерть-самобранку. Подала та снедь простую и незатейливую – щи, кашу, пироги с капустой, – но княжич уписывал, не разбирая. Воды колодезной целый гарнец опорожнил. Пил, пока захлебываться не начал.
Тут и Василиса с Синеглазкой пробудились – да тоже первым делом к скатерти. И Яромир присоединился, конечно.
– Это сколько же мы спали?.. – прочавкала Синеглазка, отнимая у Ивана пирог.
– Не знаю… – задумчиво мотнул головой Яромир. – Но долго, кажись…
– Дюже долго! – покивал Иван. – Никогда я со сна таким голодным не бывал!
Опустошив еще миску каши, он наконец огляделся и спросил:
– А мы где вообще? Это что за палаты?
– Сераль это, – ответила Василиса. – Женская половина дворца. Я тут жила… когда-то.
Вчера она привела остальных именно сюда. Хорошо помнила дорогу. И надеялась, что тут они смогут укрыться. Охраны в серале и прежде-то никакой не было, а прислужницам ухаживать больше не за кем.
И не ошиблась. Пустовал сераль. Выбрала Василиса горницу подальше и поукромнее, положила на пороге куколку ведьмовскую, чтоб глаза челяди отводила, да и дозволила почивать.
Дважды упрашивать никого не пришлось.
Перед сном Иван с Синеглазкой толком и не разглядели – куда их привели. А теперь вот озирались – и ахали от изумления.
Терем тиборского князя и шатер царицы поляниц меркли и бледнели рядом с этой роскошью. Даже остальной Костяной Дворец мерк и бледнел. В глазах рябило от золота и серебра, жемчугов и перламутра, мехов и шелков, перьев павлиньих.
Только запустение вокруг царило. Как будто много дней уже никто сюда не наведывался. Пух лежит на полу, перины порванные, безделушки сломанные. В фонтане грязь плавает, а рядом еще пятно крови засохшей виднеется.
– Это тут Кащей царевен похищенных прячет?! – восхищенно молвил Иван. – Говорят, жен-красавиц у него видимо-невидимо!
– Тебе зачем?! – насторожилась Синеглазка. – У тебя есть уже одна!
– Нету у Кащея больше жен, – мертвым голосом сказала Василиса. – Я только разве.
Перед ее глазами снова всплывал тот страшный день, когда царь нежити собственноручно обезглавил сорок девять женщин. Прекраснейших дочерей царских и княжеских, со всех концов света покраденных.
Похоже, немногое изменилось тут с тех пор. Нагрязнили, видать, еще когда тела выносили – а потом, уж верно, сюда и носа никто не совал. Ни сам Кащей, ни приближенные его.
За окном стояли серые сумерки. Раннее утро. Видно было луну… и заметив ее, Василиса обомлела. Помнила она, что в Костяной Дворец они прибыли, когда небо освещалось горбом третьей четверти. А теперь остался лишь тонюсенький серпик.
Последняя ночь перед новолунием.
– Мы спали почти две седмицы! – воскликнула княгиня.
– Ско-о-олько?! – захлопала глазами Синеглазка.
– Брешешь! – не поверил и княжич. – Скажи, что брешешь!
– Сам посмотри! – ткнула в окно Василиса. – Луна врать не станет!
Иван уставился на луну. Ничего не понял, но глубокомысленно кивнул.
– Яйцо на месте? – спросил Яромир.
Яйцо было на месте. И волшебный меч Самосек. И разрыв-трава в рукавной складке. И лагунцы с живой и мертвой водой. Ничего из чудесных вещей не пропало, все в целости осталось… а, хотя не совсем все.
– Яромир, гляди! – показал уже пустую ладонь Иван. Сквозь пальцы сыпалась сухая ржавчина.
– И у тебя тоже? – сразу понял его оборотень. – Все, Вань, померли бабкины булавки. Теперь Кащей нас легко сыщет.
– Коли он не дома сейчас – то не сыщет, – возразила Василиса. – Кащей что угодно увидеть может, но для того у него блюдо волшебное назначено. А оно тут неподалеку, в саду зачарованном.
– А может, и цацка тогда где-то там заветная, на которую яйцо приворожено? – предположила Синеглазка. – Или это блюдо само и есть та цацка? Или, может, оно нам ее покажет?
– Попробуем, – кивнул Яромир. – Все лучше, чем сложа руки сидеть.
В серале, впрочем, тоже на часок задержались. Мало верилось, что Кащей этакую ценность здесь спрячет, среди ненавидящих его полонянок – но чем черт не шутит? Как следует пошарили в девичьих сундучках, в шкапах с украшениями и драгоценностями – но ни на что каменное яйцо не отозвалось.
– Идемте в сад, – наконец позвала Василиса. – Расспросим блюдо волшебное. А потом в казну заглянем.
– Казну-то, небось, охраняют крепко? – предположил Яромир. – Не знаешь, кто там на страже стоит?
– Дивии, кому ж еще, – пожала плечами княгиня. – Они у Кащея везде, где особливая надежность нужна. Может, еще и чудище какое есть в кустодиях, но про то уже не знаю – в самой казне не бывала.
Сад и впрямь оказался недалеко. Золотая арка, за ней – чудесные, цветущие прямо под крышей растения, а рядом на цепи – два змия шипящих.
Хотя не два! Один! Один змий с головами спереди и сзади!
И жуткий какой! Размером с коня, шеи длинные, башки клыкастые, глаза светятся, а на тулове птичьи лапы. Одна из голов вроде дремала, но едва вторая завидела путников, как и первая пробудилась, изрыгнула язык пламени.
– Амфисбена, – негромко сказала Василиса. – Доставай меч, сын князя Берендея. Биться будешь.
– А миром не пройти? – спросил Иван опасливо. – Может, украдкой пробраться?
– Я в этот сад на Воздвиженье ходила, в Змеиный день, – ответила Василиса. – Есть такие дни в году, когда амфисбена не опасна. Но Благовещенье мы уже прозевали, а до Егорьева дня еще больше седмицы. Хотите столько ждать?
Вздохнул Иван и вытянул из ножен Самосек. Он не то чтобы боялся – просто не знал, с какой стороны подступить, коли голов две. Да и щита при нем нет, а змеюка, вон, огнем пышет.
– Давай, не робей, ты слева, я справа! – выхватила саблю Синеглазка. – Небось одолеем!
Да и одолели ведь. Набросились на амфисбену богатырь с богатыркой – и ну махать клинками! Шипела змеюка двуглавая, цапнуть силилась, огнем дышала и ядом плевала – да не сладила с двоими разом. Отрубил вначале Иван одну шею кладенцом, а тут и Синеглазка со своей справилась, докончила дело.
– А ведь это ж последняя на свете была, наверное, – с сожалением молвил Яромир. – Я живых амфисбен боле нигде не встречал. Слышал о них только.
– А я и не слышал никогда, – простодушно сказал Иван, вытирая меч.
Не очень велик оказался чудесный сад Кащея. Однако хватало в нем и деревьев невиданных, и цветов благоуханных, и даже родник был в каменной чаше, высоко вверх бьющий.
Василиса же сразу направилась к золотой беседке, в которой стоял столик хрустальный. Рядом на ветке висела клеть – тоже золоченая.
И не пустовала клеть-то. Птица в ней сидела – да такая, что и словами не описать. Словно само солнышко в перья облеклось, да за решетку угодило. Каждое перышко блистало то золотом, то серебром, а то вовсе радугой многоцветной.
А уж какой свет излучали глаза!..
– Гляди, Иван – эта птаха, быть может, тоже на всем белом свете последняя, – сказал Яромир, у клетки замерев. – Жар-Птицею прозывается.
– Да неужто?! – ахнул Иван. – Иди ты!.. Побожись!..
– Делать мне нечего – божиться о всякой чепухе. Коли не веришь – так и не верь, убеждать не стану.
– Да я верю, верю!.. – поспешил Иван. – А что же она тут под замком?! Кащей не очумел ли – красоту эдакую в клетке держать?!
– Кащей много всякой красоты в клетках держал, – пожала плечами Василиса, повернувшись к остальным. – Нравится ему, когда она вся – в его сундуке. Под запором надежным.
– Вот ирод, – сердито сказал Иван, ковыряясь в замочной скважине. – А ключа нету, что ли?..
– Уверен? – прищурился Яромир. – Одно перо Жар-Птицы гривну золота стоит, а ей самой вовсе цены нет.
– Да пущай летит, – простодушно ответил княжич. – Жалко же такую красу – да в клетке…
– Ну дурак… – закатила глаза Василиса.
Поковыряв клетку так и эдак, да не найдя нигде ключа, Иван достал из рукавной складки разрыв-траву. Ею хватило легонько провести – запор хрустнул и сломался, а дверца распахнулась.
– Лети, крылатая!.. – взмахнул клеткой княжич. – Лети!..
Жар-Птица, словно не до конца еще веря, выбралась наружу и расправила крылья. А Василиса уставилась на стебелек в руке Ивана и недоверчиво спросила:
– Это у тебя что такое? Разрыв-трава?
– Ага, – кивнул Иван, любуясь вспархивающей Жар-Птицей.
– Ты что ж ее, голой ладонью держишь?! – ужаснулась Василиса.
– А чем же мне ее держать?
– И без руки не остаешься?!
– Разрыв-трава только металл разрывает, – сказал Яромир. – Человечьей руке с нее ничего плохого.
– Да ладно, быть не может… – пробормотала Василиса, рассматривая невредимую ладонь Ивана.
А Жар-Птица тем временем описала круг под потолком, курлыкнула сладкозвучно и вылетела в малое оконце. Ивану на колени опустились два оброненных пера.
– Ух, какие!.. – обрадовался тот. – Яромир, а помнишь, у тебя тоже такие были?
– Я-то помню, – задумчиво взял перья оборотень. – Удивлен, что и ты не забыл. Дай-ка, Вань, я и из этих тоже стрелу сделаю… Она всегда пригодиться-то может…
Не без сожаления, но перья Иван отдал. Красивые они, конечно, но стрела волшебная куда полезнее. Яромир тут же и принялся ее мастерить, отломив ветку поровнее.
А пока Яромир ее обстругивал, Василиса с Синеглазкой поднялись в беседку и осторожно коснулись блюда. Выглядело оно самым обыкновенным, но постой чуть подольше, посмотри чуть пристальнее – и видно какое-то глубинное… сияние. Словно радуга исходила изнутри, словно целый омут скрывался за гладкой поверхностью.
– А отчего Кащей его здесь оставил? – спросила Синеглазка. – Отчего с собой не взял?
– Его далеко отсюда уносить нельзя, – ответила Василиса. – К этому месту приколдовано, только здесь чудеса показывает.
Только чудес блюдо не показывало. Не признавало чужаков, отказывалось на вопросы отвечать. Василиса уж и так его крутила, и эдак, и просила по-всякому, и грозить пыталась – молчало блюдо волшебное.
– Что, не получается? – спросил Яромир, подходя ближе.
– Да будь она неладна, тарелка заморская, не признает хозяина без слова тайного! – вспылила Василиса. – А слово то не простое – в нем буквы латинские да числа сарацинские! Намаялась я уже перстом по этому блюду окаянному водить!
– Вот ведь невежа какая! – возмутился Иван. Он тоже навис над блюдом и рявкнул: – Эй, отзовись, не то в осколки разобью!
Блюдо не отозвалось, Василиса закатила глаза. Княжич еще с минуту кричал на изделие из хинской белой глины, но все же сдался. Провел пальцем, издав противный скрип, и фыркнул:
– Ишь, какое. А вот твое зеркальце-то не кобенилось. Живо ответило.
– Что за зеркальце? – заинтересовалась Василиса.
– Да так, памятка бабушкина, – неохотно достала Синеглазка дивную безделушку. – Оно не шибко чародейное – разговаривает только, да слова приятные говорит.
– Все равно умная вещь, – ответила Василиса. – А ты молчала, прятала. Дай-ка гляну.
Синеглазка замялась. Не любила она давать свое зеркальце кому попало. Даже с подругами лучшими не делилась, потому как быстро поняла, что говорит чудо-стекло всем одни и те же слова.
А царице поляниц очень нравилось слышать, что именно она на этом свете самая-самая во всех отношениях.
– Да ладно тебе, дай ты Ваське глянуть, – укоризненно сказал Иван. – Не разобьет же она его.
– А если разобьет все-таки?
– Тогда я тебе на свадьбу другое куплю, еще краше.
Это богатырку умягчило. Василиса снова закатила глаза, взяла у нее зеркальце и принялась болтать с ним, словно со своей чернавкой. Синеглазка аж позеленела, слыша, как стекляшка уверяет Василису, что та прекрасней всех на свете.
– А теперь поговори-ка со своей товаркой, сделай милость, – попросила Василиса, поднося зеркальце к столику.
Она повела им влево и вправо, направила на окно, поймала луч утреннего солнышка – и отразила в блюдо. Солнечный зайчик заметался меж двумя поверхностями – и из обеих вынырнули бледные тени.
Словно людские отражения – только бликующие, переливающиеся. Они тоже заметались между зеркалом и блюдом – и лица у них были радостные, ликующие.
– Это кто такие?! – поразился Иван.
– Зеркалицы, – ответил Яромир. – Духи зеркал. Они живут в мире духов, все видят и все знают, а через зеркала показываются людям.
– Так это ж блюдце, а не зеркало.
– Один пес. Суть та же.
Василиса продолжала пускать солнечных зайчиков. Зеркалицы любят их донельзя. Когда блестящая поверхность испускает такой зайчик, живущая в ней зеркалица может выйти.
Всего-то на секундочку, но для них и это уже немалого стоит.
– Ну вот, зеркалицы-голубушки, помогли мы вам, а теперь и вы нам помогите, – ласково сказала Василиса, когда закончилась волшебная духова пляска. – Подскажите, где Кащей ту вещь схоронил, которой яйцо каменное отпереть можно.
Теперь блюдо благосклонней к Василисе отнеслось. Засветилось, заиграло цветами радуги… но показать ничего не показало. Только ее собственное, Василисы, отражение.
– Я бы удивилась, если бы все оказалось так просто, – вздохнула баба-яга. – Чем бы этот ключ от яйца ни был, зачаровать его Кащей не поленился. Не сыщем мы его ведовством.
– А само блюдо-то?.. – тюкнул легонько яйцом Иван.
Не оказалось нужной вещью чудесное блюдо. Ничего с яйцом не сталось.
– Ладно, – пожал плечами княжич. – А что-нибудь другое оно показать может? Что там в Тиборске сейчас делается?
– Покажи нам Тиборск, град стольный, – погладила блюдо пальцами Василиса. – Сделай милость, зеркалица. Ты, Вань, представь город-то. Думай о нем.
Иван представил. Да только ничего блюдо по-прежнему не показывало. Так, землю голую, даже не травой поросшую.
– Плохо представляешь! – попеняла ему Василиса.
– Да может, оно капризится просто по-прежнему?! – возмутился княжич.
– Ну спроси другое что-нибудь!
– Ладно, пусть брата тогда моего покажет! Глеба!
Теперь блюдо засветилось сразу же – и отразилось в нем лицо. Окаймленное русыми кудрями, с усами и коротко остриженной бородой. В ней уже серебрились первые седые волоски, а под глазами залегли преждевременные морщины. В свои тридцать два года великий князь Глеб выглядел на все сорок.
А потом картинка в блюде поднялась, отдалилась – и видно стало, что сидит он в седле, а на голове шелом. И вокруг… все приникли к блюду, разглядывая несметное войско.
– Это князь Всеволод, – негромко произнес Яромир. – А вон Иваныч. Васька Буслаев. Дедушко Демьян. Брат мой. Ого их сколько. Это где они все вообще?
Блюдо по просьбе Василисы принялось показывать окрестности. Стали видны огромный лес, полноводная река, зажатое между ними поле, городок…
– Знакомое что-то, – наморщил лоб Яромир. – Я там бывал, кажись… Конотоп, что ли?.. а, нет, Кострома! Точно, Кострома!
– Ага, – рассеянно кивнула Василиса. – Кострома. Наверное. Если ты так говоришь.
– Ой, девки мои! – ахнула Синеглазка, заметив конных поляниц. – Ого!.. они!.. ой…
Когда обзор поднялся еще выше, стала видна и другая рать. Стоящее напротив полчище нелюдей и татаровьев. Огромные боевые махины, железнобокие дивии и три двухсаженных велета.
– Ох, как же мы долго спали… – протянул Яромир. – Давай, ягая баба, расспрашивай блюдо обо всем шибче, да бежим к казне! Времени почти не осталось!

Глава 32

Подняли копья витязи. Тысячи и тысячи их устремилось в небо. Стрельцы тетивы натянули. Пешие вои щитами прикрылись, мечи из ножен вынули.
– Командуй, старшой! – пробасил Демьян Куденевич, подведя коня к Илье Муромцу. – За тобой пойдем!
– Эх… – вздохнул древний богатырь, глядя на несметную тьму Кащееву. – Велика ты, Русь, а отступать некуда…
Вынес он из-за спины лук. Тоже древний, как его хозяин, огромный и тяжелый. Наложил стрелу такую, что ворота пробьет. Прицелился.
И выстрелил прямо в Кащея.
Царя нежити пронзило вместе с доспехами. Пригвоздило к земле, как муху булавкой. Вскричали было все радостно… да тут же взметнул себя Кащей кверху. Вырвал стрелу-копье голыми руками, отшвырнул ее аж до лесу и сухо, бесстрастно рассмеялся.
А следом и вся его рать загоготала.
– Ну, братцы… заради Страшного суда Божия! – прогремел Муромец, доставая вторую стрелу. – Не посрамим Отчизны!
– БЕ-Е-Е-Е-ЕЙ!!! – проревела сразу дюжина воевод.
Вот теперь зашумело всерьез. Такая сразу жара пошла, что в аду прохладней. С той и другой стороны выпустили лавины стрел – и уж не прошли те мимо! Окуренные дымом колюки, летели они точно в цели – и трупов рухнули сотни. Татаровья, псоглавцы, людоящеры – всех нашли, всех поразили!
Только и те отвечали с не меньшим усердием. А когда целей этакая прорва – мудрено промахнуться.
Правда, вскинули тут же пешцы щиты, сдвинули их сплошной чешуей. Один другого закрывает, один на другой налезает. Ан стрелы продолжали хлестать градом, да и находили между щитов щели, а то сами пробоины делали. Копьемечущие махины горных карл целые прорехи в боевых рядах оставляли, по двое и трое воинов срубали. Людоящеры разом метали сулицы – замахнулись, кинули, достали новую.
Но большая часть ударялась в щиты. Стук и свист били по ушам, но то ничего, то ладно. Пока стучат – значит, в дерево или железо. Не в плоть, не в мясо.
Куда хуже, когда прорежется рядом стон или всхлип. То смерти самой глас. То жизни чьей-то окончанье.
И ты, возможно, будешь следующим.
Продолжая обмениваться стрелами и сулицами, несметные рати медленно сближались. И вот – сошлись! Теперь кроме луков в ход пошли копья, мечи, топоры!
Началась рукопашная!
Началось месиво!
Нелюди стали теснить русичей почти сразу же. Лучше вооруженные, готовившиеся к этой войне годами, они шли, как лесной пожар, как горная лавина. Не знающие пощады дивии шагали мерно и ровно. Их железные руки вращались, как мельничные крылья, и драться с ними толком не получалось. Над головами пролетали колесницы с летучими змиями – наездники швыряли из них горшки с грецким огнем.
А потом раздался рев – и стало совсем ужасно. То пронесся Змей Горыныч – да не только пронесся, а пламенем полыхнул. От души, во все три глотки.
Туда, где была толчея, он не палил. Там кони и люди так смешались, что и не разберешь – где свои, где враги. Потому трехглавый змей залетел в тыл и такое уж пожарище там устроил!.. Сразу видно стало – тут за спинами не отсидишься, вдали от битвы не спрячешься.
Безопасней всего – как раз в самой гуще!
Совершив широкий круг, Горыныч поджег поле. Хорошо хоть, не сильно то занялось. Трава еще толком не поднялась, гореть пока особо нечему. Да и сыро, ручьи повсюду текут.
Зато вспыхнули обозы – возы с продовольствием, с бронью, с запасными стрелами. Шатры вспыхнули, в том числе великокняжеский. Всеволод Большое Гнездо аж за сердце схватился – столько у него там добра осталось.
– Пока над нами Змей летает – удачи в бою не будет! – прокричал Глебу воевода Самсон.
– Да вижу, чать не слепой! – ответил князь. – Только что мне его – снова за собой увести?! Он во второй раз-то не клюнет, чаю!..
– Да клюнет, княже! – простодушно возразил Самсон. – На великого-то князя! Конечно, клюнет!
– Так он же, поди, и на воеводу тогда клюнет! – пристально глянул на него Глеб.
– Да не, на воеводу-то не клюнет! А вот на князя точно клюнет!
Глеб зло глянул на Самсона. Не мог сейчас он, темник великой рати русской, со Змеем Горынычем в кошки-мышки играть.
Не мог он – да зато смог кое-кто другой. Не одному только Глебу такая мысль пришла. Разинул Горыныч пасть в новый раз – и вонзилась ему в нёбо сулица. С невиданной силой ее швырнули, воистину богатырской.
Трехглавый змей затряс головой, заревел страшно. Опустил взгляд – и вычленил из общей лавы конных и пеших отдельного всадника. И был тот как будто знаком. Горыныч обычно не различал двуногих, но этого… этого он точно где-то уже видел.
– Эй, ящерица, помнишь ли меня?! – крикнул и сам всадник. – Я это, Демьян! Благодарствую за клык, я его ребятне дворовой отдал играться!
Вот теперь Горыныч вспомнил. Вспомнил дерзкую букашку, едва не сломавшую ему челюсть – и возжаждал мести.
Особенно средняя голова. Эта аж пену пустила от ярости.
Кащей не давал Змею Горынычу конкретных наказов на день сегодняшний. Просто велел делать, что должно. Людишек жечь, стрел и копий избегать, цели выбирать по собственному усмотрению.
И Змей Горыныч избрал целью Демьяна Куденевича. Полыхнул пламенем так, что земля потрескалась – да уклонился Божий Человек, ушел в сторону. Конь под ним добрый был, да не пугливый. Ногами перебирал, точно продолжение самого всадника.
Полегче всем стало чуточку, когда Змей Горыныч стал гоняться за отдельным витязем. Демьян Куденевич сразу его в сторону увел, подальше от людей, подальше от возов. Там теперь носились, в чистом поле – да вечно это продолжаться не будет.
А тем временем остальным было горячо и без огненного змея. Повсюду кипели схватки – поодиночке и стенками. Стрелы свистали, сулицы. Проламывали щиты, резали глотки. Трава скользкой от крови стала.
– Ish’s as o’talash’t-e tal-e ori ash tha’tha Sizar ye Orats d’e! – гремел Тугарин, потрясая копьем. – D’e D’eih!!!
– D’E D’EIH!!! – гремели в ответ людоящеры. – D’E D’EIH!!!
Они рвались к стягу. Туда, где сосредоточились князья, где стояли Глеб и Всеволод. Там, на холме, развернулась самая жестокая схватка.
Дивии подняться не могли. Плохо у них получалось шагать по наклонной. Витязи в броне сбивали их пиками, сшибали с кручи – и то-то звону было, когда эти железные бочки катились вниз!
Но все изменилось, когда в атаку пошли людоящеры. Эти змеемордые дрались правильно, красиво – точно речная волна катилась. Степенно и неспешно они поднимались на холм, закрывая друг друга щитами, поражая гридней одного за другим.
– Эх, княже, не устоит защита, – тяжко вздохнул Бречислав. – Пойду и я, что ли. Пособлю.
– Ты-то куда, боярин?.. – моргнул Глеб. – У тебя ж ни коня, ни меча, ни палицы какой… ты кольчугу-то вздень хоть!
– Да ни к чему мне кольчуга… – поднялся с места Бречислав.
Поднялся, обернулся вокруг себя на одной пятке – и предстал тавролаком, чудищем бычьеголовым. Кожух боярский шерстью стал жесткой, шапка горлатная – парой огромных рогов. Пар из ноздрей вырвался – да такой, что муху на лету убил.
– Дядько Бречислав, ты что ж это… – распахнул рот Глеб.
– Оборотень я, княже, – грустно ответил боярин. – Волху Всеславичу сыном старшим прихожусь. Прости, что утаивал – коли желаешь, снеси мне голову за недомолвку, только обожди до окончания брани.
– Это ты… это ж ты, выходит… жену-то мою…
– После, княже. Не до того сейчас.
Взревел громадный человек-бык, топнул копытом – и ринулся в самую сечу. Разметал рогами людоящеров, как сухие листья – а тут и подмога подошла, рязанцы с йомсвикингами.
И меченосцы, воины Христа. Ливонские витязи ударили людоящеров с правой стороны, смяли их строй, погнали. Не один, не два змеелюда остались лежать, пронзенные длинные пиками.
– Не показывать спин, ящеры!!! – хрипел Тугарин. – Не показывать спин!!! Ломи их, тесни!!!
Они и не показывали. Даже отступали людоящеры пятясь, а не убегая. В воздухе свистали бичи, крутились колесами шалапуги – чешуйчатые ратники дорого продавали жизни.
– Гей-хей-ХЕЙ-хей-хей-ХЕЙ-хей!.. – донесся вдруг вопль. Он то резко стихал, то снова возникал у самого уха.
– А-а!.. – вскрикнул один ратник.
– О-о!.. – простонал другой.
Оба упали мертвы, рассеченные саблей. Возле обоих из ниоткуда, из воздуха вырастал косоглазый татаровьин с кривой ухмылкой.
Сам хан Калин.
На ногах его сидели сапоги-скороходы. Одним шагом, одним прыжком Калин преодолевал сразу семь поприщ, переносился с одного конца поля на другой. Исчезал в никуда и появлялся из ниоткуда. Ветром носился среди дерущихся.
Теперь он объявился здесь – среди ливонских витязей. Пугал коней, возникая перед самыми их мордами. Рубил им ноги. Вспрыгивал прямо на крупы, рассекая шеи всадникам.
И не один он сюда подоспел, на выручку Тугарину. Пробившись через башкир, к холму летела настоящая туча конных. Багатуры Калина ударили меченосцам в спины – а с другой стороны их продолжали пырять людоящеры.
– За мной, татарва! – возопил хан, отсекая башку какому-то боярину. – Ай, весело!..
Теперь уже русичи оказались зажаты в кольце. Им на помощь рвались поляницы, но тем перекрыли путь хазары. Буквально горсточка, последние остатки целого народа – но дрались они умело.
А куда хуже хазар были те, кто напирал на поляниц сзади. Черные мурии. Лавина клыкастых мурашей размером с некрупных псов. Они вылились из леса целой стаей – и кони истошно ржали, видя этих кусачих чудищ. Черных муриев рубили саблями, топтали копытами – но их словно вовсе не убывало.
А над головами вились жлезнокоготные коршуны. Поляницы пугали их, стуча в тимпаны, и подбивали из луков – но и коршунов было несметно. То одна, то другая богатырка лишалась глаза или просто падала, насмерть заклеванная. К небесам неслись истошные вопли, поляницы не знали, куда деться из этого котла.
– Не робей, девахи!.. – раздался молодецкий окрик. – Ща подмогнем!..
То спешили владимирцы во главе с Ярославом. Молодой князь откровенно красовался, заставлял коня гарцевать – но уж мечом он орудовал так, что дай боже! Рубил хазар, как солому, пронзил коршуна прямо на лету. Поляницы наконец сумели передохнуть.
Всего ничего, правда. Бой не останавливался. На поле под Костромой царил настоящий ад. Из леса вышла припоздавшая самоядь, зачвакала теменными ртами. Выползли из вод Итиля караконджалы – черти водяные. Подъехали и шуликуны на своих печах.
Ох и жуткие то были твари! Росточком меньше даже горных карл, издали они походили на младенчиков в белых распашонках. Но ближе подойди – увидишь, что ноги у этого дитяти конские, головка заостренная, а личико такое злобное, словно ты ему в кашу плюнул.
На своих двоих шуликуны не бегали. Сами по себе-то они слабы дюже. В битву они не шли, а ехали – да не на конях, а на самоходных печках. Из железных сковород швырялись раскаленными углями, а кто близко оказывался – подцепляли калеными крюками. Вертя ими каким-то ловким образом, они закидывали человека в топку и там сжигали.
Но хуже самояди, хуже шуликунов, хуже дивиев и жлезнокоготных коршунов были бесы-китоврасы, свита Великого Тодора. Были они так черны, что казались ожившими головешками. Только глаза пылали, как раскаленные угли.
Без коней всадники, они носились на четырех ногах, а иногда и в воздух взлетали. Крушили людей копытами, насаживали на пики, а то отрубали поверженным головы. Головы эти они цепляли к поясам и тоже использовали как оружие – кидались, как ядрами.
Впрочем, этих хотя бы можно было убивать. Скроенные куда прочнее людей, погибали тодоры далеко не с одного удара – но все же погибали. Истыканные клинками, иссеченные стрелами, сами с отрубленной головой – они все же падали замертво. И хотя каждый забирал с собой врагов десятками – их ведь и самих было-то едва ль две дюжины. Пятерых убили – считай, четверти дружины уж и недостает.
Куда тяжелее с дивиями. Стрелы от них отлетают, мечи их не разят. Только тяжелые булавы да кистени оставляют вмятины на сих ходячих доспехах.
Но что им с тех вмятин? Если особо глубокая, то дивий ловкости поутратит, а то охромеет даже, но ее поди еще нанеси – особо глубокую. Этакой силищей даже среди богатырей редкие обладают.
Несясь на полном скаку, Бречислав прошиб одного дивия. С разгону врезался, проломил насквозь рогатой башкой, вырвал из железной шкуры живую начинку – скрюченного оплетая. И так уже полумертвый, крошечный старикашка об одной руке и одной ноге издал тихий стон и помер совсем.
Только после этого дивий перестал двигаться.
Но такое проделать с ними мог не каждый. Очень уж толстые им сделали латы, очень уж прочный сварили булат. Еще восемь дивиев обступали Бречислава кольцом, шли с раскинутыми руками – и в каждой было по тяжелому топору. Словно мясники вокруг говяжьей туши.
Но тут как раз подоспели несколько человек. Вперемешку тиборцы, суздальцы, да Алешка Леонтьев, попов сын. Не подходя ближе, они стали постреливать в дивиев, дразнить, носы показывать.
Дразнилки и носы дивиям – что ветер. Необидчивые они, не задеть их и не пронять. Но стрелы – дело другое. Коли стреляют – то нападают. А коли нападают – то надо ответ сделать. Развернулись дивии, пошли за насмешниками. Конных бы не тронули – дивиям конных не догнать, – а вот за пешими погнались.
А те не очень быстро и удирали. В сторонку, в сторонку, полюшком да к опушке – и по свежей земельке. Сами-то свободно пробежали, а вот дивии-то провалились. Тяжелы слишком, не выдержал их слой веток и соломы, что землей был присыпан.
А внизу-то рвы были. Ямы глубокие. На дне – колья и смола. Кого-то из дивиев насовсем покалечило – так и остались недвижимы. Другие корчились еще, но вылезти сами не могли. А помочь им до конца боя вряд ли кто сумеет – дело-то хлопотное, небыстрое.
Эта стратагема сработала под Тиборском – чего ж ей не сработать и здесь? Так рассудил воевода Самсон, да и повторил все еще раз. И людям наказал, чтоб если возможность выпадет – дивиев во рвы заманивать.
Против них такое – самый верный способ.
– Молодцы мы! – ухмыльнулся Алеша, хлопая по плечам соратников. – Стрел-то много еще?
– У меня все, – с сожалением пощупал тул Невзор, лучший во Владимире стрелец после Алеши. – До кормов надо, за пополнением. Коней бы нам… акх-х-х!..
Не договорив слова последнего, вспыхнул Невзор и рассыпался искрами. Молнией ударило стрельца. С чистого неба – молнией.
Алеша и остальные бросились врассыпную. То пролетела над ними колесница, запряженная летучим змием – и сидел в ней не абы кто, а сам царь Кащей. Летая над полем, он исторгал из странной железины молнии – и каждая превращала кого-нибудь в пепел.
Никакая кольчуга не спасала от страшного колдовства.
Видно, не понравилось Бессмертному, что лихие стрельцы его дивиев на колья посадили. Кружа над ними, он одного за другим испепелил еще шестерых.
Стреляли те из луков, пока тулы совсем не опустели – да без пользы. Одна стрела Кащею даже в глаз вошла – а он ее выдернул, и тут же новый себе вырастил. Словно не заметил ничего.
И только попович Алешка сумел спастись. Сам в ров прыгнул. Раскорячился, чтоб на колья не попасть, уцепился за стенки и затих, слушая: что там наверху, летает ли еще Кащей?
Кащей летал. Сверху ему было удобней руководить войском. Подняв сейчас змия к самым облакам, он оглядел поле брани – и не понравилось ему увиденное.
Слишком много было народу в русской рати. Слишком, чрезмерно. Гораздо больше, чем Кащей рассчитывал даже по самым наихудшим прикидкам.
Значит, надо их поубавить.
Как раз наступил полудень. Солнце достигло высшей точки на небе, пришла одна из четырех роковых минут, когда проклятия всего сильнее, когда сбываются они особенно крепко. Кащей вскинул руки, держа в одной меч Аспид-Змей, а другой перун-громовержец, и размеренно произнес:
– Чернобог Древний, дай мне перстень-ключ открыть дверь, где лежит страшный зверь. Звать его Лихо-Злосчастье. Отпущу его и пошлю его на рабов твоих, рабов смертных, рабов бессильных. Пусть оно по пятам за ними ходит, горем-бедой изводит. Чернобог Загробный, ты главный над мертвыми, тебе сила зло творить дана, наклоню к тебе свои мощи, выпрошу у тебя помощи, отдай мне жизни рабов твоих, рабов смертных, рабов бессильных. Слова мои – истина.
Могло показаться, что ничто после этих слов не изменилось. Не грянул гром, не явилось к Кащею никакое чудище из преисподней.
Но… так только казалось. Приглядевшись, замечалось, что положение на поле брани сместилось.
Русичам начало… не везти.
Они вдруг стали часто спотыкаться, падать на ровном месте. Кони ломали ноги. Клинки переламывались. Стрелы уходили мимо, попадали в зерцала, в пряжки, в пуговицы. Если прежде две несметных рати бились почти на равных, то теперь русичам пришлось тяжко.
Их словно накрыло злым роком.
– Хек. Хек. Хек, – сухо произнес Кащей, уводя летучую колесницу под самые облака.
Слишком низко опускаться нежелательно. Стрельцов у русов много, луками владеют хорошо. Самого Кащея им не убить и не ранить, да и колесницу тоже, но летучего змия стрелой поразить можно.
Одного, вон, уже сбили – машет крыльями бестолково, кровью черной обливается. Возничий за поводья уцепился, орет истово. Метатель грецкого огня уже выпал – и с ним еще десяток горшков выпало.
То-то полыхнуло внизу, то-то рвануло.
Жаль только, не одни русы были в месте подрыва, а вперемешку с татаровьями. Тех и других пожгло, кожу на костях расплавило.
Казнил бы Кащей остолопа, дурно змия загубившего, да тот и сам сейчас сгинет… о, вот уже и сгинул. Грохнулся прямо на копья, да еще и грецким огнем задело. А следом и змий шмякнулся.
Змия жаль сильнее. Татаровьев в Кащеевом Царстве без счету, и молодицы их неустанно новых рожают. А летучие змии-вивернусы по всему миру давно вымерли. Только в зверинце Кащея и сохранилось две дюжины.
Трудно их очень разводить. Яйца-то змиевы матки откладывают прилежно, да почти сплошь болтуны. Редко-редко змееныши вылупляются.
Кащей уж чего только ни перепробовал.
Конечно, к змиям допущены только самые лучшие. Отборные возничие, сызмальства на воздушных колесницах. Но и эти иногда дают маху. Тем более, что дело они имеют с грецким огнем – а он ошибок не прощает.
Но уж зато и врагу от него несладко приходится. Две дюжины змиевых наездников носились над всем полем, швырялись горшками с огненным зельем – и всяк, в него попавший, становился живым факелом. То там вспышка взметнется, то здесь.
Горят людишки, живьем пылают. Не так яро, как в пламени Горыныча, но тоже годится.
Сам Горыныч, правда, дурью мается. Прицепился к одному всаднику, гоняется за ним, как кот за мышью. А всадник-то шустрый попался, от огня все увертывается, пастью тоже цепануть себя не дает. А Горынычу, видно, обидно это кажется, вот и не может никак отстать.
Зато горные карлы наконец подвезли свои боевые махины. Кащей даже за три поприща отчетливо видел, как беснуется, машет кулачками их старшина. Сам-с-Ноготь теперь без бороды и обозлен так, что только пар из ушей не идет.
Это хорошо, что он зол. Пусть злится, пусть негодует на весь род людской. Пусть злее гоняет своих подмастерьев. Вон сколько пороков они понастроили, вон какие тяжелые в них каменюки. Конечно, это в первую очередь против крепостных стен, но и по войскам они стрелять годятся.
А еще и «огненные щиты». Эти уже против именно живых ратей. Как зачнут плеваться все тем же грецким огнем – беги, падай, зарывайся в землю. Жаль, избирательно палить не умеют – выжигают всех, кто стоит впереди, своих и чужих не разбирая.
Следовало с них схватку-то и начать, обстрелять русичей, пока все еще не смешалось – да махины у карл медленны, неповоротливы. Долго ехали, ждать уже невозможно было. Кащей и так оттягивал, сколько мог.
А бронь-башни и вовсе еще не подъехали. До сих пор тянутся через лес, скрипят колесами. Им, впрочем, на поле и вовсе делать нечего – они потом понадобятся, когда осады городов начнутся. Не все их Кащей уничтожит, иные и в целости оставит, к рукам приберет.
Только от нынешних жильцов нужно избавиться. Мешают.

Глава 33

Иван лизнул медового петушка. Ох и сладок же! Никогда в жизни таких сладких не ел.
Интересно, царь Кащей каждый день таких ест? Чего он злющий-то тогда такой? Удивительно даже.
Петушка этого княжич прихватил на дворцовой поварне. Та оказалась по дороге к казне. Огромная, с кучей печей и котлов, бездонными амбарами и глубокими погребами – но почти безлюдная. Печи, кроме двух, стояли погашены, котлы были порожни, скрыни и ледники – опустошены.
Все и всех на войну забрали, оставили только несколько сторожей.
Они хлопот не доставили. Стряпуха при виде Яромира в волколачьем облике только ахнула и залопотала на татарском. Василиса, немного знающая на этом языке, перевела, что та дивится столь огромному псоглавцу.
– Ну дивится и дивится, пусть ее, – пожал плечами оборотень. – Мне многие дивятся. К казне лучше путь показывай.
– Дальше по коридору и наверх, – мотнула головой Василиса. – И потом надо будет еще в зверинец наведаться. Может, удастся украсть змия летучего с колесницей воздушной. Если Кащей оставил во дворце хоть одну…
– Это зачем нам змий-то? – не понял Иван.
– А назад ты как возвращаться собираешься? Пехом по болотам и пустошам, через все Кащеево Царство? Или обратно по Древу, прямо в чертоги Вия?
– И то верно, – задумчиво покивал Иван. – Недаром тебя Премудрой-то прозвали.
– Немудрено таковой прослыть, когда все вокруг… кхм… – покосилась на него Василиса. – Что, вкусный василиск-то?
– Какой еще василиск? – моргнул Иван.
– Которого ты лижешь.
– Это петушок. Медовый.
– Это василиск. Медовый.
– Это петушок!
– У него хвост. Змеиный.
– Нет у него никакого хвоста, – откусил сразу половину Иван. – И не было.
– Как дети малые… – покачал головой Яромир. – Ты василиска-то сама видала хоть, ягая баба?
– Живого – нет. Спорышок его – видала, – спокойно ответила Василиса. – И еще на картинке видала, в книге премудрого Плиниуса. Я вообще много чего видала, Серый Волк.
Громадны и тяжелы оказались двери Кащеевой казны. Две многопудовых каменных плиты, перекрытые таким засовом, что и вдесятером не поднять. Кащей, видно, каждый раз велетов кличет, чтобы скрыню свою заветную отворить.
Если не считать главных ворот, только здесь во дворце и стояла сильная стража. Два дивия небывалых размеров. Не такие огромные, как Косари на Буяне, но гораздо крупнее обычных. Они почти подпирали потолок, удерживая в ладонях такие мечи, что человеку и от земли-то не оторвать.
При виде нарушителей они молча повернули головы. Пристально уставились безглазыми шлемами. Но с места не тронулись – только мечи чуть приподняли, скрестили перед дверьми.
– В казне я не была, – чуть слышно сказала Василиса. – Мимо дивиев-то прокралась невидимкой, но двери открыть не сумела. Другого входа в казну нет. И этого засова тут раньше тоже не было. Это Кащей перед уходом навесил, наверное.
Дивии продолжали стоять неподвижно. В Костяном Дворце несметно всякой челяди и постоянно появляются новые лица. Запомнить каждого невозможно. Так что вряд ли эти железные кустодии трогают тех, кто не покушается на им доверенное.
Но что они сделают, если подойти ближе?
– Шапки-невидимки у меня больше нет, – напомнила Василиса. – Так что придется иначе разбираться.
Яромир задумчиво жевал соломинку. Возле заветного дуба они с Иваном одолели дивия даже более страшного. Но тот был один – а этих двое.
– Давайте в драку-то не спешить, как следует все обдумаем вначале! – предложил Иван.
– Вань, ты ли это сказал?.. – удивилась Синеглазка. – Ты не заболел ли?
– Да он просто хочет леденец доесть, – отмахнулась Василиса.
– Напраслину возводишь! – возмутился княжич, торопливо догрызая петушка и обнажая Самосек. – Я всегда готовый! Вот, и одолень-трава у меня есть еще!
– Одолень ты сбереги лучше, – остановил его Яромир. – Последняя толика осталась. Мало ли где еще он службу сослужит.
– А коли не сослужит больше нигде? Коли уже и с Кащеем мы расправимся, а он все будет у меня за пазухой хорониться, своего часа ожидая? Глупо же выйдет!
– Не трогай одолень, – настойчиво сказал Яромир. – Сердцем чую – понадобится еще.
– Ну тогда сам думай!
Василиса тем временем втолковывала что-то Синеглазке. Рассказывала о каком-то Талиусе, медном велете Кандийского царства. Поляница морщила лоб, не смекая, при чем тут это.
– Что, не можете ничего придумать? – посочувствовал Иван. – Давайте я тогда метлу возьму, да и пройду внутрь, как метельщик.
– Не впустят в казну метельщика, – досадливо ответила Василиса. – Туда только самого Кащея впустят.
– Ну давайте я тогда возьму метлу… да и пройду внутрь, как Кащей.
На это Ивану даже не ответили. Василиса только поморщилась и сказала:
– Слушайте, от одного дивия я нас избавлю. Но вначале нужно одолеть второго. А для этого делайте так, как я скажу. Ты, богатырша, там встань. А ты, Ваня, вот здесь. Луки приготовьте оба, только понапрасну не стреляйте, ждите.
Иван с Синеглазкой переглянулись. Глаза их были на диво похожи – ясные у обоих, чистые, небесно-голубые. Видно, что ладная пара выйдет, красивая.
– Стрелой я эту железяку не пробью, – предупредила на всякий случай Синеглазка, но лук вынула.
– А пробивать и не надо, – сказала Василиса. – Стрела «шариком» или «томаром» есть?
– Есть, – наложила на тетиву затупленную стрелу поляница.
– Вот ею и стреляй… да не сейчас еще!.. И ты обожди! – прикрикнула на Ивана Василиса. – Ширинки есть у вас? Дайте мне.
Глядя с непониманием, княжич и поляница однако ж достали ширинки, протянули бабе-яге. У Синеглазки она была гладкая, чистая, узором цветочным расшитая. У Ивана – тоже не скверной ткани, но замусоленная вся, в козюлях подсохших.
Ее Василиса взяла с сугубым отвращением.
Однако ж взяла. Отвернулась от остальных, сложила ширинки в ладонях, наклонила к ним лицо, подула и зашептала оморочку:

Напади на тебя сон да морок, 
не поодиночке, а все сорок! 
Глаза твои отвожу, 
сознание твоё путаю, 
в чёрную паутину кутаю! 
Как мухи да комары к паутине 
крепенько прилипают, 
так мои слова-дела-взгляды 
твою волю усыпляют! 
Навались на тебя морока 
с каждой стороны и с любого бока! 
Пропади, ясный разум твой, 
на один час земной! 
Путаю, кутаю, кручу, 
делай так, как я хочу! 
Как на лик твой подую, 
так сразу тебя и расколдую! 
Очи твои в тумане, а ум-разум твой – в дурмане! 
Очи твои в тумане, а ум-разум твой – в дурмане! 
Очи твои в тумане, а ум-разум твой – в дурмане! 

Дочитав, Василиса споро обвязала ширинки вокруг наконечников стрел и велела:
– Ты в левого стреляй, а ты – в правого… правый – это по ту руку, какой ты кашу ешь!
Иван обиженно засопел. Он знал, где право, а где лево. Просто подумал, что Василиса первым его назвала, а не Синеглазку.
Разом поднялись луки. Щелкнули тетивы. Свистнули стрелы. Стукнулись в обоих дивиев – и упали, как если б по щитам ударили.
А сами дивии резко очнулись. Вскинули громадные мечи, дернулись… да и повернулись друг к другу. И ни секундочки малой не промедлив – рубанули.
Бог уж знает, как сработала оморочка Василисы, что увидели дивии друг вместо друга. Но биться они взялись яростно, без потачек. Колотили железом о железо, меч о меч. Искр высекали целые снопы.
Да и продлился-то бой дюже долго. Очень уж одинаковы оказались дивии. Словно близнецы-братья сражались, что сызмальства к двойному бою приучены.
Один ударил – и второй в тот же миг. Меч встретил меч. Никто не промахивался, никто не плошал. Как два зеркальных отражения.
Окажись промежду – искромсают в момент.
Но сколь бы ни были прочны клинки дивиев, сколь бы ни были крепки доспехи – не беспредельно же. И колошматили они с такой страшной силой, что и вообразить не можно. Каждый удар оставлял скол на мече или вмятину на железной шкуре.
– Яромир, а Яромир, вот как ты полагаешь – чья возьмет? – спросил Иван с горящими глазами. – Давай об заклад побьемся! Я за левого стоять буду, а ты за правого стой!
– Да не, неохота, – отказался Яромир.
– А я побьюсь! – закивала Синеглазка. – Только я сама за левого хочу! За правого лучше ты стой!
Иван начал было спорить – да тут их заклад закончился, не успев начаться. Дивии одновременно ударили друг друга мечами в грудь. Но если левый только погнул доспех, то правый – прорвал. Вонзился клинок в самую глубину, донесся оттуда визг, потекла густая кровь… и все стихло.
После того бой закончился. Один дивий упал и больше не поднимался. Другой равнодушно опустил меч, повел вокруг безглазым шлемом – и уставился на Ивана с Синеглазкой.
Видно, не забыл истукан, кто по ним из лука стрелял. Не собирался просто так на стражу возвращаться. Сызнова клинок поднялся, шагнул вперед дивий… да уже вскинула руки Василиса. Встряхнула белыми пальчиками, скрючила их – и полыхнула молоньями!
Так-то ярко сразу стало! Освещен был коридор лишь парой тусклых лампад, в полутьме пребывал… но теперь озарило его – хоть глаза выкалывай! Синеглазка вскрикнула, Иван отшатнулся, а дивий… дивий повалился мертвым.
Доспехи его, видно было, пострадали не сильно. Так, закоптились слегка. Но из самого нутра тянулся дымок и пахло жареным мясом. Сдохла живая дивия сердцевина – а без нее он просто железа груда.
– А что ж ты сразу-то так не полоснула? – внимательно глянул на Василису Яромир.
– Перуновы молнии – они сил много отнимают, – сконфуженно призналась княгиня. – Я ими не сполна еще овладела. Голова после каждого раза кружится, качает всю. Так что с дверями вы теперь сами уж…
Снова разрыв-трава службу сослужила. Без нее этот засов ни в жизнь бы поднять не удалось. Его, поди, десять богатырей на полпальца не сдвинут – что уж про всего четверых говорить, двое из которых вовсе девицы.
Но разрыв-трава железо как сухую бересту прорезала. С хрустом лоскутья разошлись, с треском. Вывалились две половинки из огромных петель – и осталась только сама дверь.
Но вот что с нею делать – то непонятно. Кащей ведь казну не на замок запирал, не на ключ – а на слово заветное. Стояли четверо гостей незваных перед холодным камнем – думу думали.
Как дальше быть – не знали.
– Если на дверях был засов – значит, двери открываются наружу… – задумчиво произнес Яромир, подходя ближе.
– Это и я догадался, – ответил Иван. – Ты скажи лучше, как их открыть-то. Разрыв-трава камень не разрывает.
Яромир еще раз прошелся от стены к стене. Поймал взгляд Василисы – та лишь пожала плечами. У каменных плит не было петель, не было запоров, не было замочной скважины. Многому научили ее все три бабы-яги, но не тому, как отпереть дверь неотпираемую.
– Коли ломать, то это мы тут до лета просидим, – молвила Синеглазка, колупая камень пальцем. – А Кащей их как отворял?
– Слова волшебные говорил, – ответила Василиса. – Я пыталась подслушать, да не вышло. А снять чары не могу – Кащей их сам накладывал, тут ни один кудесник не переселит.
– А может?.. – вытащил каменное яйцо Иван.
Без лишних раздумий он тюкнул им по воротам казны – и вздохнул. Не оказались дверные плиты нужной цацкой.
– Было бы слишком просто… – протянул Яромир, ковыряя чуть заметный скол.
Яромир Серый Волк кое-что понимал в делах чародейных, но подлинным волшбодеем не был никогда. Отец вот был, а они, три брата-оборотня, просто нахватались кое-чего. Мудрено не нахвататься, когда родился сыном Волха Всеславича, когда сызмальства видишь вокруг чудеса и умные вещи. Много с кем они знались, общались, много у кого перенимали всякое. Баба-яга меньшая им вовсе теткой приходилась двоюродной.
Так что умел Яромир кое-что, умел. Заговоры мелкие знал, в травах чудесных разбирался, сокрытое видеть мог. Но не более. Братец Бречислав чуть больше поднаторел, хотя до настоящего кудесника и ему далеко.
А вот сестрица Белослава… единственная дочь Волха… Ее и впрямь чародейкой назвать можно… было. Яромир не знал доподлинно, жива ли все еще Белая Лебедь, и коли да – где обретается. Разошлись их пути-дороги давным-давно, улетела Белослава от братьев. Да и с мужем негодно поступила, постыдно. Аж с самим Кащеем спуталась… впрочем, то дело прошлое, дело давнее.
Редко теперь Волховичи о сестре заговаривали.
Но здесь бы она пришлась кстати. Если в чем Белослава и ведала, так это в подобных делах. Горы отворять умела. Недры земные. Пожалуй, и с этими плитами бы справилась…
Впрочем, пока их пути-дороги еще не разошлись, кое-что Белослава брату порассказала. Было однажды дело, сиживали они двое, да Финист еще был с ними, да живой тогда еще Белославы муж, Михайло Черный Медведь. Славный богатырь был, да и оборотень добрый… но теперь уж ни к чему поминать его.
Главное, что молвила тогда Белослава промеж иными речами, что слово заветное к волшебной двери – его подобрать можно. Не всякому такая задача посильна, но тому, кто умеет зреть сокрытое, вполне по плечу.
А Яромир сокрытое зреть умел.
– Аз! – отчетливо произнес Яромир, пристально глядя на дверь. – Буки! Веди!
Иван с Синеглазкой только глазами хлопали. А вот Василиса сразу поняла, что оборотень надумал, с невольным уважением глянула. Тоже принялась за дверью следить, ловить мерцания чуть заметные, чародейских узоров сплетения.
– Како! – чеканил Яромир. – Люди! Мыслете!
У него аж глаза заболели – так он старался ничего не упустить. Поначалу вовсе слаба надежда была – подобрать заветное слово таким манером крайне сложно. Но Яромир не сдавался.
– Ферт! – глаголил он. – Хер! Омега!
Трудно дело шло, медленно. Пройдя по всей азбуке, Яромир повторил ее еще раз, и еще – особливо упирая на те буквы, на которых вроде видел колебания. Потом стал произносить уже только их – в разных порядках, подряд и вразброс. Так и сяк пробовал сочетать их, слоги составлял, на опять-таки колебания смотрел пристально.
Василиса быстро поняла, что ей тут помочь нечем. Не так зорко она видеть умела. Колдовать-ворожить – в этом Волховичи ей не ровня. А вот сокрытое узреть – тут она против Серого Волка слаба.
Ей это слово заветное и в месяц не подобрать.
А вот Яромир постепенно продвигался… очень постепенно. Час минул, второй пошел, третий за ним начался – и двери все еще оставались заперты. Иван, Василиса и Синеглазка успели даже поснедать за самобранкой, пока оборотень бормотал перед каменными плитами.
Но орудовал он уже не буквами отдельными, не слогами даже, а целыми кусками слов. Уверился уже, что верно нашел все частицы ключа – и теперь лишь собрать его осталось верно.
Еще чуть-чуть, еще совсем чуть-чуть…
– Ша… – по слогам говорил Яромир. – Аз… Мыслете… Аз… Ша… Ша… Аз… Мыслете… Мыслете… Ук… Шам… Шама… Шамаш-шамму птаха тара!
Бессмыслицей это прозвучало для всех, даже для премудрой Василисы. Но не для каменных дверей. Услышав заветные слова, те вздрогнули, загрохотали и растворились настежь. Яромир с Синеглазкой подхватили со стен лампадки, и в мерцающем их свете незваные гости вступили в Кащееву казну.
Вступили – и обомлели.
Все знали, что казна у Кащея богатейшая. «Богат, как Кащей» – оно же не просто так в народе говорится. Потому и ходили в его царство до злата охотники – все головы впустую складывали, да никак не переводились.
Алчность – она такая, глаза застит.
Но сколько именно у Кащея злата-серебра – того никто доподлинно не ведал. И теперь, когда предстала перед очами эта куча… гора… горища монет и каменьев!.. Бесконечные скрыни, сундуки, ларцы, да и просто россыпи!
Несчетно, несметно!.. Купаться можно, зарыться целиком, дом построить из чистого золота!
– Да зачем Кащею богатств-то столько?! – возопил Иван в праведной зависти.
– А просто так, – пожал плечами Яромир. – Жадный он. Вот и копит.
– Куда копить-то столько, зачем?! В гроб с собою положить?!
– Так он в гроб-то ложиться как раз не собирается. Бессмертный он. Вот и чахнет над златом. На черный день бережет.
С чего тут начать – было даже непонятно. Ну в самом-то деле – не стучать же яйцом по каждой монете, по каждому камешку? Этак до лета провозиться можно.
Были, конечно, среди сокровищ и особливые. Торчали из золотых россыпей то чаши, то кувшины, а то наручи тяжелые. У стены громоздились целые доспехи – и тоже из чистого злата.
Серебра вот куда беднее. Похоже, его Кащей не так сильно любит. Да и самоцветы он, видимо, прихватывал больше для украшения.
А преобладало золото. Монеты сотен держав – иные вовсе давно исчезли, сгинули с лица земли и из людской памяти. Битый час незваные гости ворошили их, перебирали, искали что-нибудь необычное, чем-то выделяющееся.
Искали в основном Иван, да девицы-красавицы. Яромир на золото почти и не глядел – по сторонам озирался, воздух нюхал. Пахло в Кащеевой казне чем-то непонятным и неприятным. Смертью пахло и затхлостью… но странно как-то, непривычно.
Никогда еще Яромир такого не чуял, и все понять не мог – чем это так?
Неужели то самого Бессмертного запах?..
Иван же не выпускал из рук каменного яйца. Тюкал и тюкал по всему, что видел. По всему, что хоть как-то привлекало взор.
Только все без пользы.
– Да тут поди разбери! – наконец воскликнул княжич в отчаяньи. – Он, может, зачаровал какую брошку невзрачную, да и закинул в самый дальний уголок! Мы ж и за год тут все не перепробуем!
– Года у нас нет, – сказал Яромир. – У нас и дня-то не осталось. На часы счет идет.
– Так что ищи! – добавила Василиса. – Тут судьба всей Руси решается!
Они то и дело подавали Ивану какие-то ложечки, блюдца, кубки, яхонты покрупнее. Синеглазка рылась в самой крупной куче, и в ушах ее уже качались новые серьги, а шапочка украсилась бирюзовыми колтами.
Известно, поляницы взятым с боя никогда не брезговали.
Синеглазка же и нашла… это. В казне Кащея стояла кромешная темень, злато тускло мерцало в свете принесенных лампадок. Увязая в груде холодного металла, поляница пробралась дальше всех – и увидела на стене картинку. Она рассмотрела ее, подняв лампадку повыше… и окликнула остальных.
– Что нашла?! Покажи! – подоспел первым Иван.
Синеглазка молча указала на исчерканную стену. Рисунок был намалеван не красками, а просто вырезан в камне.
И был он древним. Полустертым, кое-где совсем исчезшим, но все-таки разборчивым.
Кащей. Вот кто был там изображен. Кащей Бессмертный. Но Иван его не узнал – да и Синеглазка сначала не поняла, кого видит. Лишь когда подошли еще и Яромир с Василисой, стало понятно – он это, царь нежити, хозяин сей казны и всего чертога.
Потому что хотя черты и оставались узнаваемы, но выглядел Кащей заметно иначе. Не был костлявым старцем, не был ветх и седобород. Смотрел со стены человек возраста среднего – не молодой уже, поживший, но далекий еще от заката.
Иначе он был и одет. Василиса осенесь видела мужа в самых разных облачениях, но в этом – никогда. Да и вообще никогда и никого она не видела в этаких одеяниях. Много веков… нет, тысячелетий никто уж так не ходит.
И только один признак остался неизменным. Корона. Чело Кащея венчала все та же железная корона. Не вкруг сухой плеши обвивалась, а вкруг волос струящихся – но несомненно та же. Такая же форма, те же двенадцать зубцов игольной остроты.
Василиса узнала ее с первого взгляда.
– Это сколько же этой короне лет… – медленно произнесла она. – Сколько веков Кащей ее уже носит…
Она запнулась. Их с Яромиром и Синеглазкой взгляды встретились. Всем троим разом явилась одна и та же мысль.
– Но Буря-яга же сказала, что цацка в Костяном Дворце! – возразила все-таки поляница.
– Так она тут и была, когда она ворожбу-то творила! – напомнила Василиса.
– А теперь она где? – не понял Иван, до которого все еще не дошло.
– Да там же, где и всегда, – сказал Яромир. – У Кащея на башке она, Вань.
– Корона, что ли?.. – моргнул княжич. – Кащей корону свою зачаровал? А я с самого начала так и думал.
– С самого начала?! – выпучилась на него Василиса. – А что молчал тогда?!
– Да решил, что чересчур просто. Думал, просто мысль глупая пришла, сызнова дураком себя выставлю.
– Вань, ты… ты… Вот ты все-таки удивительно умеешь… ладно, неважно, – махнул рукой Яромир. – Неважно теперь, что уж там. Надо нам подумать, как до Кащеевой короны добраться, да в руки ее заполучить.
– Да дело-то нехитрое, чаю, – ответил Иван. – В лоб я ему это яйцо кину, и вся недолга.
– А коли окажется, что мы все-таки неверно догадались? Коли не корона нам нужна? Тогда что делать будешь? Вежественно попросишь Кащея яйцо обратно вернуть?
– А он вернет разве? – удивился Иван. – Яромир, ты какие-то глупости городишь. Он же не вернет. Это ж Кащей.
– Вань…
– Да что Вань-то?! Сам, что ли, не понимаешь, что если Кащей до смерти своей доберется, то уже назад не отдаст?! Вот ты, Яромир, иногда вообще наивный, как я не знаю кто!
Яромир открыл было рот, но передумал. Смерил только Ивана долгим внимательным взглядом и махнул рукой.
– Идемте, – сказал он. – Глянем, остались ли в конюшне летучие змии.
Незваные гости направились к выходу. Синеглазка снова доспела первой – и замерла. В мерцающем свете лампады стало видно, что каменные плиты затянуты чем-то серебристым, поблескивающим… словно паутина, только огромная, непомерной толщины.
– Это откуда здесь?.. – изумилась поляница, но тут слова застряли у нее в горле.
Потому что по стене с чуть слышным шорохом спускалось клыкастое страшилище о восьми лапах.
Чудовищных размеров мизгирь.

Глава 34

Дивий замахнулся мечом, даже ударил им о щит – но мигом спустя разлетелся в обломки. С такой невероятной, нечеловеческой силой врезалась в него палица. Утерев запястьем пот со лба, Илья Муромец тяжко выдохнул. Еще один. Да два перед этим. Да еще тех четверо было. А который уж это за сегодня, он давно и со счету сбился.
Древний богатырь был одним из немногих здесь, кто умел ломать дивиев просто так, не завлекая в волчьи ямы, не прибегая к иным каким уловкам. Кроме Муромца силенок на эдакое хватало разве что у Гнедого Тура, да еще, может статься, у младого Демьянушки.
– Яти, да зело поразити!.. – ухнул Муромец, резко поворачиваясь и хватая нового дивия.
Голыми руками он сломал железному ратнику плечо, вскинул груду металла над головой – да и швырнул в набегающих татаровьев. Разбросало тех, как бабки после попадания битка. Тоже иным руки-ноги поломало, а кого и насмерть убило.
– Эгей, Бурушка!.. – хлопнул себя по бедру Муромец.
Могучий конь ответил ржанием, лягая очередного псоглавца. Не хуже хозяина сражался умный зверь, хорошо его Илья натаскал. Хотя тоже немолодой, двадцать пять лет землю топчет. Уже видно, что тяжеловат ему всадник становится – скоро пора верному другу на покой.
Но не сегодня еще. Взобрался Муромец в седло, стиснул конские бока коленями и ринулся в самую гущу. Спокоен и безмятежен был лик былинного старца. Выбивались из-под шелома седые власа, остро глядели очи, а в жилах кипела сила безмерная, сила Святогорова.
Муромец прорывался к уже видной сквозь полчища татарвы избе. Та приплясывала на голенастых ногах, хлопала дверями и ставнями – а на пороге грозила кулачком сухонькая старушка. Овдотья Кузьминишна, младшая баба-яга, не могла поверить, что даже Кащей Бессмертный настолько дерзок оказался.
Это ж уму непостижимо – призвать в мир бренный само Лихо-Злосчастье! Мало было ироду Лихорадок, мало было Вия Быстрозоркого – любимую Чернобогову псину с цепи спустил!
Против Лиха ни меч, ни молитва не поможет – незримо оно и незнаемо. И покуда оно тут реет, покуда крылами люд честной осеняет – честной битва не будет. Несправедливое Кащей добыл себе преимущество – и коли не загнать его назад в Навь, то и бой очень скоро закончится.
Распахнув настежь дверь и окна, баба-яга распустила еще и волосы. Развязала узлы на одеже. Достала хлеб из печи и кинула взамен высушенного чистотела. Дыму дозволила выходить свободно и закричала-заверещала ему вслед:

Порча-худоба 
Из чужого короба, 
Примовлённа-наговорённа, 
От чужа поставлённа, 
От Лиха нагаданна, 
От Злобы накатанна, 
Откуда пришла, 
Туда воротись, 
От внуков Даждьбоговых 
Напрочь отворотись! 

Повеяло холодным ветром. Сгустился серый туман. Добрых три дюжины воев попадали просто так, запнувшись ногами оземь, испустив дух на ровном месте.
А перед избушкой на курьих ножках возникло видение – лохматая одноглазая старуха. И страшна она была, как сама смерть.
Словно чудовищный, изуродованный пуще всех прочих оплетай. Нога только одна, зато огромная, со ступней больше туловища. Рука тоже всего одна, и тоже огромная, да еще с шестью пальцами. Единственный глаз рос во лбу, зубы в пасти торчали только с одной стороны, да и ноздря была одна-единственная.
Из бесплотного зева Лиха донеслось сипение. Овдотья Кузьминишна чуть скосила взгляд и увидела, как черствеет и рассыпается в руках хлеб. И не простой хлеб ведь, а заговоренный, от злых чар-проклятий уберегающий.
Но покамест он еще держался. И сковывал перед собою Лихо, заключал в этом видимом глазу воплощении. Позволял бабе-яге смотреть на… другую бабу-ягу. Одну из древних своих предшественниц, одну из тех, что несли это бремя до нее и до Яги Ягишны. Возможно, как раз ту, что была самой первой ученицей Бури Перуновны.
Немало их сменилось за тысячи лет. Одни ушли с миром, передав клюку и обретя вечный покой. Другие уходили все глубже на ту сторону, пока окончательно не отдавались Нави, окончательно не обращались в злое нечто. С этой подобное свершилось так давно, что само имя ее успело забыться.
Не следовало Кащею ее призывать. Поплатится еще за это колдун. Таких тумаков получит, что под горочку колобком покатится.
Но для начала нужно само Лихо обратно в Навь выдворить.
– Илюшенька!.. – окликнула баба-яга.
Муромец был уже на подходе. Огромный конь храпел, грыз удила – и вокруг сухими листьями разлетались татаровья. Страшной тяжести палица так и ходила по головам, так и гуляла.
– Держись, бабка! – прогремел богатырь, поднося к губам рог.
Он знал, что делать. Доводилось уж иметь дело и со Злосчастьем. Даже на плечах его собственных одно время носил Илья Муромец – да избавился в итоге, сумел прогнать.
Загудел-зарокотал богатырский рог. Поплыли над полем бравурные звуки. Зашипело-заверещало Лихо, их слыша. Слишком уж много силы жизненной было в дыхании Муромца, слишком великая мощь от него исходила.
Ну а Овдотья Кузьминишна тем временем приготовила и вещицы для обряда – зеркало, бересту и свечу. Свечу она зажгла, выставила над нею зеркало и заголосила:
– Прощай, Лихо! Натерпелись мы от тебя лиха, несчастий да бед, чуть не сломало ты нам хребет. Отныне твоя сила в горечи растворяется, а наша – добром озаряется. Лихо избудем – кручину забудем. Лихо иссохнет, ослабнет и сдохнет. Моим словам сбыться, а добру – свершиться. Да будет так.
– Нессссмееей!.. – засвистела посланница Нави. – Неееее… Назззз… ззаад… нееее хачччч…
Снова затрубил в рог Муромец. Свободной рукою он помахивал палицей – ворог-то никуда не делся, по-прежнему наседал со всех сторон. Хотя и пособляли богатырю тиборские гридни, хотя и прикрывали со спины башкирские лучники – да самому тоже плошать не след было.
А Лихо упрямилось, упорствовало. Не так оно сильно было в зримом обличье, как в незримом, но все еще сопротивлялось. Зеркало в руках бабы-яги ходуном ходило, разбиться пыталось. Избушка тоже тряслась, как в бурю – с потолка пыль сыпалась, стекла градом осыпались. Кот на печи дурно выл, мяучил в голосину.
Но пересилила таки старая ворожея. Одолела Злосчастье. С шумом и визгом то втянулось в зеркало – а уж Овдотья Кузьминишна тут же и прихлопнула его берестою. Лихо рванулось назад, зеркало оставило – и в бересту впиталось.
Там бы оно долго не пробыло. Береста уже принялась осыпаться, курчавиться стружкою. Но баба-яга поднесла ее к свече и выдохнула:
– Гори, Лихо, умри тихо!
Сгорела береста в мгновение. И с ним и Лихо… не сгорело, конечно. Не погубить его так запросто. Но развеялось оно черным дымом, воротилось обратно в Навь – а сызнова Кащей его сегодня уж не призовет.
Не таков сей обряд, чтоб ежечасно проводить.
Недолго Лихо-Злосчастье бушевало. Но зла натворить успело. Тысячи погибли просто потому, что оступились не вовремя, что меч неудачно скользнул, что в кольчуге звено лопнуло.
И уж Кащеевы-то вои этим воспользовались. Все положение в свою выгоду обернули. Прямо сейчас целый тумен, многие тысячи татаровьев снова наступал на холм, на ставку князей Владимирского и Тиборского. Глеб и Всеволод уже видели белки их глаз – так близко подошли поганые.
В обороне здесь стояли тиборцы с владимирцами вперемешку. Сам воевода Самсон их возглавлял – с лучшими из гридней, первыми среди первых.
И они держались. Стерпливали лютый татарвы натиск, секли их в кашу. Князья и бояре стояли среди простых ратников, в общем месиве сражались и в общем месиве гибли.
Князь Всеволод немолод уже был. Пятьдесят три года летось стукнуло. В последний раз он лично водил рати аж девять лет назад, когда половцев громил.
Но сила в руках еще осталась. Помнили пальцы, как меч держать. И сейчас он стоял, залитый кровью, рубил кого-то ожесточенно, да хрипел матерные словеса…
…И получил рану. Кривая сабля вошла великому князю под ключицу, достала снизу из-под щита. Всеволод ахнул, охнул и завалился набок.
– А ну, братцы, навались, потесни их!.. – гаркнул Самсон, видя это. – Утрой натиск, кому жизнь дорога!
Натиск утроили. Раненого, но живого князя оттащили назад, на холм, к шатрам. А Самсон двинул дружину молодецким разбегом – да и в самое пекло!
Тоже старик уже, он рубил и кромсал, крушил щитом зубы и ломал вражьи сабли. Выбили меч из руки – воевода голой рукой за горло схватил! Впечатал татаровьина рожей в грязь и рявкнул:
– Что, татарва, земли русской захотел?! Ну так ешь ее, жри полным ртом! Не жаль для гостя!
И еще одного убил так старый воевода. И еще. Сам две раны получил, стрелу схлопотал в плечо – а все не унимался. Вздымал меч, как железный дивий, стучал им в щит, кричал во всю глотку, сзывая гридней…
…А потом сгустился рядом вихрь – и вошла Самсону в грудь кривая сабля.
То подлетел сам хан Калин. Прыгнул к нему в сапогах своих скороходах. До князя какого-никакого все добраться хотел, да не получалось. Сложно очень метко целиться, когда каждый шаг – в семь верст длиною. Тут едва успевай следить, чтоб ногу слишком далеко не занести, чтоб не разорвало надвое, как того купчишку.
Но и воеводу убить – тоже дело немалое. Полоснул еще Калин саблей ему по горлу, для верности – да и снова исчез, улетел куда-то.
А тиборцы остались хлопать глазами. Князь Глеб скрежетнул зубами, ругнулся матерно. Да и гридни все обомлели, оторопели. Самсон Самсоныч дружину-то возглавлял дольше, чем иные из них на свете жили.
Один вообще горько заплакал, склонился над телом, уже мертвую руку стиснул. По-прежнему битва вокруг бушевала, по-прежнему мечи звенели – а он стоял, не слышал ничего и не видел.
– Да, жаль старика… – тронул его за плечо десятник. – Он был нам как отец… Но ты это… Потом бы… Успеется…
– Мне он на самом деле был отцом, – безучастно ответил гридень.
Но поднялся все-таки – и меч поднял. Стиснул рукоять покрепче – и ринулся в бой.
Погиб воевода Самсон – но дело свое сделать успел. Отбили атаку, отогнали татаровьев от холма, от княжеских шатров. Стало немного вольготней.
Тут и булгары на помощь подоспели. Перешли русичи сами в наступление, вновь стали теснить нелюдей к лесу. Сражение весь день с переменным успехом шло – то туда, то сюда, и ни за кем нет явного перевеса.
Мертвые падали один за другим. Крик, вой, звон мечей. Шмякались с небес горшки с грецким огнем, горели люди заживо. Осыпались пеплом из-за молний Кащея. Глохли и гибли от свиста Соловья. И не кончались все ужасы, не заканчивались.
На конях с собачьими головами скакали псоглавцы. Управляли они без поводьев, одними коленями. Вспрыгивали иные ловко не в седло даже, а просто на волосатую спину – и давай крутить-вертеть кривыми ножами! Кого и зубищами цапали, горла перегрызали.
Этим наперерез выехали поляницы, да витязи из братства меченосцев. Славный Бэв д’Антон поднял кверху копье – а по правую его руку ощерился верный Полкан. Тоже псоглавец, только не Кащея прислужник.
– Смерды явленные! – провозгласил Бэв. – Зрю чернь набегающу!
– Гррррррхррррр!.. – прорычал Полкан.
Его взгляд уцепился за псоглавьего вожака. Тот ведь тоже сразу выглядел Полкана, выехал из общих рядов – и глаза его налились кровью.
– Пррредатель!.. Пррредатель!.. – страшно взлаял Репрев. – Ррау!.. Ррау!.. Сссшавка!.. Ррау!.. Сссченок!.. Пес цепной!..
Полкан тоже зарычал, залаял – но уже на их, псоглавьем языке. Прожив большую часть среди людей, он так и не выучился ни единому человечьему слову.
Плохо собачьи глотки для того приспособлены, мало у кого получается. Во всем войске Кащеевом кроме Репрева такое умели только трое или четверо.
– Бррраар!.. Арра!.. Гррау!.. Арр!.. – рычал и скалился Полкан.
– Урру!.. Уру-ру!.. Оррро рра арра!.. Пррредатель!.. – отвечал Репрев.
Бэв невольно приостановился, смотря на этих двоих. Хотя и не столько на них, сколько на других псоглавцев – они сбирались вокруг Полкана и Репрева, лаяли и щерились.
Видно, связывало что-то псоглавьего вожака и старого друга Бовы.
Вот только что? Хоть и провел Бэв бок о бок с Полканом почти десять лет, но знал об оном прискорбно мало. Кто он, откуда? Говорить-то Полкан не говорил, изъяснялся знаками – да и это делал лишь по необходимости. Свое имя-то лишь на второй год знакомства сказал, да и то злился, что Бэв неверно его произносит.
Ну а как его верно произнести, коли по-настоящему Полкана зовут Уалк’Уау? Да с подлаиваньями, с переливами. Там совсем не по-людски нужно гортань изогнуть, чтобы такое выговорить.
Порычав друг на друга как следует, Полкан и Репрев стали съезжаться. Один на обычном коне, другой – на псоглавом. Псоглавый сразу тоже зарычал, зубами клацнул – и обычный от того захрапел, назад подался.
– Ррау!.. Ррау!.. Беги!.. Беги быстррро!.. – фыркнул Репрев. – Спасайся!..
И не подумал Полкан спасаться. Рявкнул на Репрева зло, ощерился. Саблей замахал с таким ожесточением, словно заклятого врага встретил.
Хотя оно именно так и могло быть. Кто ж их разберет, псоглавых?
Шерсть летела клочьями. Лилась на землю собачья кровь. Скоро остался Полкан без коня – а следом и Репрева ссадил. Стали биться уже пешими – да с воистину лютой, застарелой ненавистью.
Бэв д’Антон побратиму бранное поле расчищал. Не подпускал других псоглавцев, пикою их отгонял. Славный конь Арундель храпел, пускал пену – но в панику не впадал. Не такие дива видал он, нося на себе славнейшего из витязей Европы.
Сказал бы Бэв про себя, что всего мира, да был для такого слишком честен. Успел повидать в деле Элиаса де Мурома, и склонил главу перед великим рыцарем. Не отказался бы скрестить копья с сим современным Геркулесом, да отдавал себе отчет – вряд ли удача за ним будет. Да и не блюдет Муромский кодекса турнирного, сколько успел понять его Бэв.
Псоглавцы его тоже не блюли, впрочем. Грязно сражались сии полуживотные, дико. Так что и Бэв не видел нужды быть с ними куртуазен. Гонял пикой и плетью, точно дворовых псов. Имея поддержку от воинов Христа и доблестных милитисс, за свою спину он не боялся.
А расчищать бранное поле было зело нужно. Доселе Бэв не встречал псоглавцев, кроме Полкана, и как они бьются толпою – не видал. Оказалось – зло бьются, остервенело. Злее, чем люди. Злее, чем псы. Себя не щадят, противника не щадят. Оружие применяют, но без раздумий используют и собственные зубы.
Полкан с Репревом уж давно к тому перешли. Искровянили друг друга так, что шерсть красна стала. Сабли друг у друга выбили. Теперь просто грызлись, глотки рвали, глаза выдавливали.
Жуткое дело творилось, безобразное.
И вот – упал один псоглавец. Рухнул замертво, обливаясь кровью. У Бэва в первый миг даже сердце екнуло – почудилось, что то побратим, Полкан.
Но нет. Репрев то оказался.
Отлегло от сердца.
Мало псоглавцы-то различны для человека. Кажутся одинаковы, как горошины из одного стручка. Бэв Полкана много лет подле себя видел, руку в руке держал, спина к спине дрался – и то с трудом выделял среди сородичей.
Сородичи эти при виде гибели вожака сразу завыли, зарычали. Кидаться на Полкана стали – а тот рычал в ответ, отбивался сразу от многих. Бэв к нему подскакал, помощь стал оказывать – да и меченосцы пособили, топтать псоглавцев взялись конями.
Но те продолжали наседать. Страшно их разъярило, что Репрева убил отщепенец, изменник своего рода.
Бэв ведь до сих пор не ведал, отчего Полкан сам по себе, отчего не с остальными. Подозревал, что тот изгой. Совершил, быть может, что ужасное – вот и прогнали его псоглавцы от себя. Поневоле пришлось среди людей скитаться.
Но что он такого сделал, чем провинился – поди знай. Не разговаривает же. А знаками объяснить то ли не может, то ли и не хочет.
Когда Бэв его впервые встретил, Полкан исполнял поистине псинскую службу, носом разыскивая беглых рабов и убивая их на месте. Мало кто осмеливался тогда бежать от Брадемунда, короля Дамасского. Всякий знал, что есть у него секретный ларец, где хранятся пряди волос каждого раба, каждого пленника и каждой наложницы. И буде кто ухитрялся скрыться – подзывал Брадемунд Полкана и давал понюхать нужный. Без устали бежал псоглавец по пустыне и всегда настигал жертву. И никто не мог его одолеть, никто не давал отпора – покуда не встретился Полкан с юным рыцарем д’Антоном.
Шатаясь и пуская пену из ноздрей, Полкан вырвал глотку еще одному псоглавцу. И еще одному. Покрытый шерстью, с собачьими ушами, но настоящий витязь – он бился до последнего вздоха. И его сородичи, лишившись вожака, наконец дрогнули, попятились. Над полем поплыл истошный скулеж, вой почти плаксивый.
Солнце ушло далеко за полудень. Хотелось есть. Хотелось пить. Над головами вились стимфалийские птицы – о них тоже не забудь, их тоже постоянно отгоняй. Целых пять милитисс только тем и занимались, что стреляли в небо. Уж колчаны почти опустели.
И если с псоглавцами еще худо-бедно справлялись, даже бежать их заставили – то куда хуже стали те, кто спустился к Бэву по воздуху. Самые настоящие кентавры – только явившиеся будто прямиком из преисподней. Черные, с пылающими глазами и зазубренными копьями.
Возглавлял их всадник в белом плаще и с оленьими рогами.
Слышал Бэв об этом всаднике. Херн-Охотник, один из господарей Дикой Охоты. Сам Дьявол, явившийся в мир забавы ради, веселого для времяпрепровождения.
Разыскивал его когда-то Бэв, желал подвиг совершить славный, деяние рыцарское. Да так и не нашел.
И не один он Херна-Охотника разыскивал. Был доблестный рыцарь Рожер дю Беллегард, который все земные края избороздил в поисках сего гнусного отродья. Святой обет принял убить его.
– Знаю тебя, Охотник! – гневно бросил ему Бэв на родном языке. – Радуйся, что нет здесь сэра дю Беллегарда! Будь он здесь, то на бой бы тебя вызвал!
– А он здесь! – смешливо ответил Херн на том же наречии. – Вот он, гляди!
Он пошарил за лукой седла и снял отрубленную голову. Глянул Бэв в ее высохшие глаза – и сразу признал Рожера.
Значит, не сумел рыцарь обет исполнить.
Значит, исполнит за него обет Бэв. Победа над Херном будет добрым делом.
– Ты душа проклятая, отродье гнусное, создание премерзкое, – брезгливо произнес Бэв. – Ждут тебя муки адовы, но начнется наказание твое здесь уже, в мире земном. И обеспечу тебе его я, граф д’Антон.
– Так же, как друг твой обеспечил? – швырнул в Бэва человеческой головой Херн. – Твоя тоже будет висеть у моего седла. И твоя храбрость, твой ум, все полезное, что у тебя есть – перейдут ко мне. Не знаешь ты еще, с кем связался, человече.
– Да знаю, – ответил Бэв. – Ты Херн-Охотник. Нечестивый лесной дух.
– Я Великий Тодор, – поправил Херн. – Се мое изначальное имя. Ваши же людские прозвища держите при себе.
– Я не стану именовать тебя великим, ибо сам ты содомит, и слуги твои – содомиты. Я же – Бэв д’Антон, и в руке моей острый меч. Готовься.
– Ни к чему готовиться тому, кто готов всегда, – был ответ.
Свистнула плеть. Но хлестнула она не Бэва, а одного из стоящих подле меченосцев – доброго сэра Вольфганга. Одним только кончиком, кожаным языком рассекла шею до самой кости – и пал рыцарь замертво.
– Отчего его, а не меня? – спокойно спросил Бэв.
– Чтоб познал ты перед смертью полной мерой – кому путь преградил. Я Великий Тодор, и я охочусь на человеков, как на зайцев.
И снова свистнула плеть – но Бэв ждал того и оказался быстр. Взметнулось копье витязя, крутнулось – и обвился кнут вокруг нее. Бэв резко дернул – и вырвал плеть у Херна-Тодора. Не оказался тот безмерно силен, хотя и слывет самим Дьяволом.
– Убьем его, друзья! – вскричал Бэв, сзывая воинов Христа.
Шесть всадников ринулось на Великого Тодора со всех сторон, и первым был преданный Полкан. Он оседлал уже новую кобылу, с бою взятую у кого-то из псоглавцев.
Но и без плети Великий Тодор предстал орешком не трухлявым. Гарцуя на хромом коне, он кружился с невиданной прытью, успевая отбиваться ото всех. Все новое и новое оружие возникало в его руках по черному волшебству, прямо из воздуха. То лук появлялся с калеными стрелами, то тяжелая рогатина, а то и страшный кабаний меч. Развевался за спиною белый плащ, а с лица не сходила усмешка столь гнусная, что всем поневоле делалось тошно.
Не отставали и кентавры его, богохульная охотничья ватага. Бились, как черти, как истовое адское воинство. Дюжинами косили добрых рыцарей и милитисс.
Словно сама смерть сидела у каждого за плечами.
Истинной горестью стиснуло сердце Бэва, когда ряды павших пополнил Полкан. Псоглавец почти уже достал Великого Тодора, почти уже полоснул его саблей, рассек даже край плаща… но был страшно обожжен. В руке сатанинского отродья объявился факел пылающий – и ткнул он им Полкану прямо в морду. А когда тот отшатнулся, когда взвыл от боли – пронзил копьем. Да так насадил, что от седла оторвал.
И швырнул в грязь уже мертвое тело.
Пресильнейший гнев охватил Бэва. С горечью подумал он, что умер Полкан далеко на чужбине, не имея ни жены, ни детей. Никакого имущества не оставил после себя – ни денежного, ни земельного. Десять лет все ему нужное получал от Бэва д’Антона – и платил за то безграничной верностью.
И теперь Бэв д’Антон станет его душеприказчиком. Распорядится похоронить сего псоглавца, как доброго христианина.
И беспощадно отмстит его убийце.
Огонь пылал внутри Бэва, но снаружи он оставался хладен. Без криков и ругани он поскакал на Херна – и сломал копье о его шлем. Быстр был демон, стремителен – но в этот раз уклониться не успел. Оленьи рога упали с его головы – и споткнулся о них хромой конь.
Бэв же отбросил копье, схватил вместо него палицу и мгновенным движением вскинул щит. О него ударилась сабля Херна – и почти разрубила, почти рассекла надвое… но все же не рассекла.
А палица впечаталась демону в лицо. Разбила нос ему, раскроила череп.
Упал с коня Великий Тодор. Начал было подниматься – да Бэв тоже ведь уже спрыгнул, приставил меч к его горлу. И при виде меча того демон замер, с прищуром посмотрел на лезвие.
– Хороший… клинок, – прохрипел он. – Где взял такой?
– Сие есть трофей, взятый с великана Эскопарта, – спокойно ответил Бэв. – Сия кгляренция известна под святым именем Аскалон, и вижу, что боишься ее, нечистый. Предложил бы я тебе помолиться напоследок, да знаю, что ненавистно тебе имя Божье, рот обожжет.
– Рот не обожжет, положим, да я ни одной молитвы не знаю, – ответил Великий Тодор. – Но не спеши убивать меня, витязь. Оставь мне жизнь – и я уйду. Дам клятву, что никогда не вернусь и не буду больше вредить обитателям сего мира. Вы избавитесь от меня навсегда.
– Невыгодна мне такая сделка, – ответил Бэв. – Я могу просто убить тебя – так мы еще вернее от тебя избавимся.
– Я уйду не один. Со мной уйдет вся моя дружина. А коли я умру – они останутся и продолжат биться.
Бэв окинул взором столпившихся вокруг демонов. Их стало куда менее, чем было в начале сражения – целая дюжина уже пала. Но вторая дюжина оставалась в здравии – и каждый дорого продаст свою жизнь. Дюжина этих нечистых кентавров – это целый гросс, дюжина дюжин мертвых рыцарей.
Очень медленно Бэв отвел меч от горла Херна. Кому другому он не поверил бы, возможно, но слышал от людей мудрых, что слово свое Охотник держит. И хотя кричало сердце, что не должно позволить жить убийце Полкана – разум изрек, что так будет верно.
– Я положусь на твою клятву, – произнес Бэв. – Но берегись обмануть.
Великий Тодор поднялся на ноги. Тоже очень медленно. Не отрывая глаз от кончика меча, в котором притаилась его гибель, он потянулся за шлемом. Тот откатился недалеко, и вскоре уже вновь занял прежнее место. Снова глава Великого Тодора украсилась оленьими рогами.
– Прости, Кащей! – воскликнул он, обратив лицо к небу. – Мы уходим! Дальше без нас!
Повинуясь воле предводителя, тодоры опустили копья к земле. Бэв махнул рукой меченосцам – но те и без того уж оставили сечу, дивясь свершившемуся, дивясь славной его победе.
Облик Великого Тодора уже стал прежним. Сомкнулись кости черепа, выпрямился нос. Все еще видно было – вот, минуту назад сей нечистый дух был залит кровью, – но не более того.
И он впрямь сдержал слово. Свистнул так, что заложило уши – и распахнулось в воздухе окно бирюзовое. Окинул Великий Тодор Бэва последним взглядом, усмехнулся странно – и скрылся в оном.
А следом скрылись и демоны-кентавры.

Глава 35

Выход затягивала паутина. Липкие вервия сплетались хитрым рисунком и были по-своему очень красивы. Но этого никто не замечал, поскольку все смотрели на хозяина паутины – огромного, раздувшегося мизгиря.
– А мне ведь еще странно было, что Кащей так мало кустодии в казне оставил… – пробормотал Яромир. – При его-то алчности… Вот оно чем пахло-то, оказывается…
Его не слушали. Глаза не могли оторваться от восьминогого чудовища. Иван вытянул из ножен меч, но не поднимал, оторопело моргал только. Невидимый Врыколак, громадные Косари, даже кошмарный Кобалог не казались так ужасны, как этот насекомый сторож.
С виду мизгирь походил на обычного мизгиря, что прячутся по темным углам, плетут паутину, да мух в нее ловят.
Но только с виду.
Был он больше медведя, больше быка, больше любого зверя, которого Ивану доводилось видеть. Когтистые лапы резали камень, как трухлявое дерево. Зазубренные жвалы сочились ядом. Сзади торчало жало, как у осы. А рассыпавшиеся вкруг главы очи были черным-черны, и светились хладной бездушной злобой.
Неизвестно, где Кащей добыл себе этакого казначея. Возможно, из самой Нави вызвал. А возможно, сам взрастил, кровью вспоил человеческой.
Но из всех его страшилищ он – уж верно, самый страшный.
Любит ведь свою казну Кащей. Больше самой жизни своей дорожит. Вот и поставил на охрану милого злата такого стража, надежней которого сыскать не сумел.
Он и впрямь оказался надежен. И хитер. Когда тати-хитники вошли – не напал сразу, не обнаружил себя. Не захотел спугнуть. Впустил, позволил свободно бродить, терпеливо ждал – а сам тем временем закупорил единственный выход.
Теперь попробуй скройся от него.
– Кхтто сютта явилсся бесс сспросса?.. – издал скрежещущие звуки мизгирь.
– Да заблудились мы просто, батюшка-мизгирь! – ударила ему челом Василиса. – Ни единой монетки не взяли – хоть обыщи! Отпусти нас живьем, сделай милость!
Восемь пустых глаз остались пустыми. Мизгирь спустился на пол и пополз к людям. Двигался он так бесшумно, словно был соткан из ветра. Мохнатые лапы мелькали, точно спицы в колесе.
И на жвалах уже выступили капельки яда.
Яромир кувыркнулся через голову, подымаясь волколаком. О Кащеевом казначее он раньше не слыхивал, но понимал уже – эту тварь не заболтать, не заморочить. Бежать тоже некуда.
Остается только драться.
– Зайди слева, а ты справа! – рявкнул оборотень, бросаясь вперед.
Иван с Синеглазкой расторопно подались в стороны. Зайцами порскнули. А Яромир прыгнул вперед – да так прыгнул, что блоха бы обзавидовалась. Скакнул через морду мизгиря, приземлился на жирной спинище.
И как начал ее когтями драть! Как вцепился! Исполосовал всю шкуру – да жаль, толком мизгирь того и не заметил. Прочна шкура-то оказалась – прочней коры дубовой.
Словно панцирь черепаховый или улиты домик.
Он еще и дергал брюхом, искал сбросить оборотня или дотянуться жалом – да не получалось. Скользил Яромир, телепался, но падать не падал.
Иван с Синеглазкой тем временем помахивали клинками, старались подобраться ближе. Но чудище огрызалось, отмахивалось лапами, клацало жвалами, плевалось ядом и паутиной. Покамест княжич с богатыркой целы были, да ведь и мизгиря они даже не задели.
Удивительно быстр и ловок оказался Кащеев казначей. Вроде и огромен, и жирен, и неуклюж как будто – а не возьмешь, не тронешь.
Иван все порывался до одолень-травы дотянуться, пожевать ее – но восьминогий страховидл как чувствовал. Только княжич руку за пазуху – а он уж к нему, уж рвется цапнуть, руку эту самую отхватить.
Жвалы-то у него иззубрены, как две пилы.
Василиса стояла поодаль. В отличие от Синеглазки, она и кинжальчика в руках не держивала. Так что отступила на три дюжины шагов, прижалась к самой стене и думала, ломала голову – как этого мизгиря одолеть, что за премудрость против него сгодится?
Княгиня тряхнула на пробу пальцами, воззвала мысленно к Перуну, к молоньям его чародейным – да только в ногтях закололо.
Обождать надо, покуда силы вернутся. Слишком недавно Василиса бабой-ягою стала, много с чем не освоилась покамест.
А с чем и освоилась – то не в полной мере еще слушается.
– Гхосстти нессваные, гхосстти… – проскрипел мизгирь, теребя передними лапами друг о друга. – Бесс сспросса явилиссь… Мерттвы ссттанетте…
Веяло от нечистой твари и впрямь смертью. Тленом могильным дышал мизгирь, холодом загробным.
Словно сызнова в Навь спустились.
Темно было в казне, как в склепе. Две тусклых лампадки и ведьминский светильник еле-еле рассеивали мрак. В этом слабом свете поблескивали клинки – булатный Самосек Ивана и красного железа сабля Синеглазки. Наскакивали они на мизгиря, как псы на медведя – отпор получали, сами отпрыгивали. Яромир продолжал удерживаться у чудища на спине, терзал того когтями и зубами.
Не выходило у мизгиря троих сразу превозмочь. Слишком крепки орешки оказались. И в какой-то момент он просто вильнул брюхом, оттолкнулся всеми лапами – да и перескочил чрез Синеглазку, снова запрыгнул на стену. Яромир на скользкой шкуре не удержался, свалился – а мизгирь уж исчезал наверху, в безмерной тьме, куда не доставали лучики лампад.
– Сбежал?.. – недоверчиво моргнула поляница.
– Дожидай больше, – хмуро ответил Яромир. – Саблю не опускай.
Оборотень всматривался во мглу, раздувал широко ноздри. Теперь-то он знал, что вонь в Кащеевой казне – запах громадного мизгиря. Но почуять, где тот сейчас, не мог – слишком уж тут все этой смрадиной пропиталось.
Целые века, возможно, этот казначей тут золото охраняет.
Влезть к чудовищу по гладкой стене Яромир не брался. Да и не желал он там с мизгирем повстречаться. С ним и внизу-то драться тяжко, да еще втроем. А один на один, в темноте, в собственном его логове… Поскольку на полу, среди Кащеева злата, никакого гнезда они четверо не видали, очевидно, что живет казначей где-то под потолком. Сплел, уж верно, себе там тенета, как обычные мизгири плетут.
Интересно, что он тут жрет? Одних только татей-то ему навряд на прокорм достаточно. Кащеева казна и без мизгиря заперта была наглухо.
Иван, поглядывая все наверх, добрался до паутины на двери. Стал рубить ее Самосеком – и рубилась-то паутина хорошо, боялась кладенца. Еще несколько взмахов – и можно будет скрыться, пожалуй…
Не успели. Из темноты донесся скрипучий голос мизгиря – и едва все повернулись, как вылетел оттуда… плевок.
Целый ком паутины. Липкой и гадкой. Он сбил с ног Ивана и задел Василису. Яромир зарычал и расставил руки пошире, пока княжич пытался высвободиться. Сверкнули когти… и оборотень едва успел сигануть в сторону.
Мимо просвистел еще ком паутины. Клейкой, цепучей. И угодил он в этот раз прямо в лицо Синеглазке. Та не удержалась, упала, выронила саблю – и страшно закричала. В нее словно ядом плеснули… хотя отчего словно? Ядом и плеснули – щедро была им паутина напоена.
Кожа загорелась огнем, в глазах почернело. Ослепленная поляница поползла, ища нашарить саблю. Яромир тут же оттолкнул ее – рядом шваркнулся третий комок паутины. Сам сунул в руку саблю, помог на ноги подняться.
– [цензура] эту суку, [цензура], [цензура] [цензура]! – исторгла срамные словеса Синеглазка.
– Ай-яй-яй, – покачал головой Яромир. – Девица-красавица, богатырок царица, а так матерится.
– Да замолчи ты! – прикрикнула поляница, дергая головой. – Где ты, зараза?!
Она ничего не видела. В очах пылал адский пламень. А нюхом волчьим ее боги не одарили – оставалось ушами слушать.
Тем временем Василиса кое-как поднялась, высвободился из тенет и Иван. Рванулся было Синеглазке помочь, да та услыхала, не поняла, кто – саблей наискось рубанула. Княжич только и успел назад отдернуться.
– Свои, свои!.. – отозвался он. – Дай глаза промою!
Василиса уже взялась за лагунец с живой водой. Сунулась ближе, окликнула поляницу – но тут сверху рухнул… уже не ядовитый ком, а весь мизгирь.
Чудище задело Синеглазку и ударило когтистой лапой Василису. Та упала, роняя лагунец, проливая воду чудесную… а мизгирь уж навис, уж расставил жвалы…
…Да снова запрыгнул сверху Яромир. Теперь к самой морде – схватил, потянул на себя, оторвал от окровавленной Василисы…
…И получил жалом в спину. Теперь-то мизгирь сумел дотянуться, теперь-то Яромир уязвим предстал.
Глубоко вонзилось жало. Почти насквозь проткнуло. Оборотень захрипел, но продолжал тянуть мизгирю башку, давить глаза пальцами…
…А тут и Иван рванулся. С диким ревом налетел сзади, едва мизгирь жало поднял – да как пырнул в пузо! Скользнул прямо под ним, на спине по монетам проехал, рассекая чудище!..
Хоть и с закругленным кончиком, Самосек легко вспорол жирное брюхо. Кащеево злато залило черным смрадным гноищем, что тек в жилах мизгиря вместо крови.
Однако даже с такой раной он не сдох мгновенно. В агонии, страшно скрипя и колотясь во все стороны, мизгирь подхватил лежащего Ивана, подбросил страшными жвалами и просто… разрезал пополам!
Упал Иван мертв. Но и мизгирь уже последние секундочки доживал. Не успел больше никого истребить.
Хотя и что сделал – уже много. Василиса лежала белым-бела, кровью истекала. Синеглазка стонала ослепленная. Иван вообще не дышал.
Яромиру тоже пришлось тяжко. Мутило, голова кружилась. Но оборотень прочнее простых людей скроен – поднялся середульний Волхович, поднял уроненный лагунец с остатками живой воды. Тут же и покропил Василисе рану – та на глазах стянулась, снова княгиня ровно задышала.
Потом промыл той же водой глаза Синеглазке. Обычная тут не помогла бы – яд мизгиря начисто все выжег, до слепоты. Не найди много лет назад дед Филин родник чудесный – и жалкая бы участь ожидала богатырку.
Но живая вода все исцелила. Снова свет забрезжил перед Синеглазкой – и она заголосила, увидав мертвым суженого.
Яромир уже складывал половинки Ивана вместе. Ох и кровищи ж вокруг было, ох и грязи натекло!.. Княжича еще и гноем мизгиря залило обильно – тоже вначале очистить пришлось, обычной водой полить.
– Дай помогу, – подошла Синеглазка. Тоже принялась юшку счищать, да потроха в Ивана обратно засовывать.
Закончили вроде. Яромир потряс лагунцом над ухом, досадливо поморщился. Мало уже совсем там осталось.
– Сначала мертвой водой кропи, только потом живой! – напомнила Василиса, тоже с трудом поднимаясь. – Не перепутай смотри!
– Не учи белку орехи лущить, – отмахнулся Яромир, доставая и второй лагунец.
Да, без мертвой воды тут бы никак. Она целющая – раны в порядок приводит, части тела сращивает, заразу убивает. Щедро Яромир Ивана ею покропил – и вот, лежит княжич, словно и не рвали его жвалы, словно во сне мирно скончался.
Но ожить он не ожил. Для этого уже живая вода потребна – и много. Вылить пришлось все, что осталось, – и только тогда княжич задышал. Только тогда глаза открыл.
– Эхма, долго же я спал! – протянул он.
– Ты бы и дольше спал, коли б не я, – раздраженно отозвался Яромир.
Он перевернул лагунец книзу горлышком и искал вытрясти еще хоть каплю.
Не вытрясалась. Кончилась живая вода.
– Эхма, а вода-то вся вышла! – простодушно сказал Иван. – На тебя-то и не осталось!
– Да и ладно, переживу, – поморщился Яромир. – Само все заживет.
– Точно заживет? – усомнилась Василиса, заходя сзади.
Рану мизгирь Яромиру оставил страшную. И то бы ничего, что жалом проткнул, да ведь еще и яда настрочил полное брюхо. По шерсти оборотня струилась кровь, тут же вспенивалась, дымилась и шипела.
– Заживет, – отрезал Яромир. – Не такое заживало. Буду теперь еще и по стенам лазать, да паутину плести.
Иван, Синеглазка и Василиса по-прежнему глядели на него с сомнением. Оборотень вздохнул и кувыркнулся через голову, едва не застонав от боли. Снова стал человеком, и почерневшая от крови шерсть растворилась, сменилась рубахой и гачей.
– Ну-ка, покажи живот, – не отставала Василиса.
– Да нет там ничего! – отмахнулся Яромир. – Не волнуйся зря, Патрикеевна, а лучше о том подумай, как нам скорее под Кострому доспеть.
– И то! – выпучил глаза Иван, бросаясь к затянувшей выход паутине. – Поспешать же надо!

Глава 36

Скоморох Мирошка тоже дрался немножко. Не хотел, не просил, а в бой угодил. Не передать, как было страшно сразиться в схватке рукопашной. Звенели громко бубенцы, крепчал мороз… ан нет, весна. Вокруг орали подлецы, земля от крови уж красна.
Подобную дурную рифму княжеский скоморох мог гнать поездами. Она сама рождалась на кончике языка и выплескивалась на окружающих. Часто Мирошка даже думал стишками, но переставал, едва замечал, что опять с ним это началось.
Он ведь не на самом деле дурак. Дурацкий колпак носит, дураком себя ежечасно выставляет, но при этом смотрит на себя, скомороха, словно со стороны. Холодно смотрит, отстраненно. И даже позволяет себе иногда не быть дураком, не кривляться князю на потеху.
Но не сегодня. Сегодня Мирошка валял дурака, словно завтрашний день не наступит.
Может, для него и впрямь не наступит – он же не воин все-таки, хоть и умеет худо-бедно сдачи дать. В детстве-то драться приходилось, да и в отрочестве, и в младости… задиры всегда находились. Трудно от них отвязаться, коли родителей нет, заступиться некому, а ростом ты почти карла.
Но обычные задиры – то дело обычное. А тут, на поле бранном, задиры из железа сделаны, да железом же проткнуть тебя метят. Приплясывая и крутя пальцами нос, Мирошка дразнился:
– Дивий-дивий-дурачок, съел поганку и сморчок!
Обидно дивиям не было. Но Мирошка еще и кидался в них камешками – и они шли убить того, кто нападает.
И падали во рвы. Скоморох заманивал их ловко, задорно. Ему еще и проще оказалось, чем другим – в Мирошке не было и трех пудов, так что он пробегал там, где проваливались более тяжкие.
Волчьи ямы уже кишели дивиями, на головах друг у друга сидели. Мирошка их еще и землей засыпал, хотя это больше так, ради потехи. Зарыть такое по-хорошему – это час лопатой орудовать.
А горстями много ли сумеешь?
Когда внимание на Мирошку обращал кто поумнее – татаровьин ли, псоглавец ли, або людоящер, – он сразу удирал. С этими зря не сворился, в драку не вступал.
Они за ним тоже не гонялись. Кому есть дело до скомороха? У него из оружия только пузырь на палке. Так что он спокойно мог выманивать по одному дивиев – какая ни есть, а все подмога.
А потом… потом дивиев разметало, как бабки костяные. И не только дивиев – всех разметало, кто на пути оказался, кто не отпрыгнул вовремя. Прикатилось на бранное поле чудище невиданное – ровно земляной ком с глазищами, да зубищами.
Кобалог. Видал уж его Мирошка, когда тот под стольный град Владимир прикатывался, в стены его колотился. Стен он тогда раздолбать не сумел, но шороху навел порядочно. Не догадайся хоробр Алешка, что Кобалогу индийский перец невкусен – немало бы худа случилась.
Но на бранном поле перца не сыскать. Всеволод-князь наказал нескольким гридням иметь при себе стрелы особой остроты, да Кобалог в битву-то не сразу прикатился. Верно, поистратили уже на другие цели.
А кто и вовсе погиб.
Да и не убьет же это его. Разозлит – да. Сильно разозлит. Но тут, за неимением стен, он разозливших его тут же и раздавит, да тут же и сожрет.
Негож такой способ.
Но если совсем ничего не выдумать, то Кобалог всех тут передавит! Вон он как катается, вон сколько воплей разносится! Десятками целыми людей истребляет, разбору почти не делает! Побоку ему, свои или чужие!
И ведь не вредит ему ничто, главное! И копьями чудовище пыряют, и мечами секут, и стрелами поливают, и сулицы мечут, и огнем жечь пытаются – да с тем же успехом можно валун каменный рубить-колотить!
– Эй! – закричал Мирошка, руками размахивая. – Эй, Кобалог, не ешь меня, я тебе песенку спою! У кого румяный бок, кто на солнце весь промок, кто не заплатил оброк?.. это толстый Кобалог! Толстый, жирный, толстый, жирный, до чего же он настырный! В печь его мы запихнем, кочергой дыру пробьем!
Адская Голова резко развернулась и уставилась на скомороха левым глазом. Потом чуть сдвинулась – посмотрела правым. Зубами скрипнула, пастями клацнула.
И покатилась на Мирошку со страшной скоростью.
Нехорош был скоморох в драке, зато уж удирать умел лучше всех. Так порскнул – только ветер в ушах засвистал. Да прямо на врагов, прямо в самую гущу. Ловко принялся их огибать, от мечей и дубин увертываться – а Кобалог-то следом катился, а Кобалог-то не глядел, кого давить!
Вот уж когда самая кутерьма-то началась. Только кости хрустели.
Увидел Мирошка на пути конного татаровьина – ушел из-под сабли, а Кобалог его всмятку раздавил. Увидел людоящера с шелапугой – в сторону отпрыгнул, а Кобалог его живьем сожрал. Увидел велета впереди… ого!..
Дубыня то был. Самый низкорослый среди братьев-велетов, зато поперек себя шире. Он орудовал обитой железом палицей, а дрался с ним аж сам боярин Бречислав. В обличье полного тавролака, мясом шерстяным обросший, с рожищами и хвостищем. Тоже огромный – велету почти и не уступит.
Сражение уж давно шло. Шлепал Дубыня палицей, бил рогами и копытами Бречислав. Две ревущие туши распугали всех остальных – на десять саженей никто не приближался. Оборотень синцов получить успел, да глаз заплыл, да ногу правую повредил. Дубыня же за бок держался – туда ему Бречислав рогом засадил, когда врезался. Со всего разбегу влетел, еще в бычачьем облике.
На них и вывел Кобалога Мирошка. Ненароком, конечно. Закричал загодя, руками замахал. Не жаль ему было Дубыню, но жаль Бречислава. Знавался Мирошка со всеми тремя Волховичами, дружбу водил.
Завидев катучее чудище, оборотень да велет друг от друга отпрыгнули, с почтением мимо себя пропустили. Здоровы оба, могучи, да против Адской Головы и им не сдюжить.
Прошли скоморох с Кобалогом промеж великанов, ровно ладья между Геракловых столпов. Прошли – и дальше побежали-покатились.
Давно бы догнал Мирошку круглый страховидл. Коней на скаку догонял, бывало – что ему какой-то человечек, пусть и особливо юркий. Да ведь Мирошка не по прямой бежал, не по чисту полю улепетывал. Петлял, как заяц, рвы и волчьи ямы перемахивал, самых крупных ворогов меж собой и Кобалогом оставлял. А тот был хоть и скор, да неувертлив, повернуть враз не умел, большие дуги описывал.
Промельнули ряды людоящеров. Они бились с муромчанами, коих возглавлял сам князь. Петр Юрьевич по молодости в известных хоробрах ходил, да и не так давно кончилась его молодость. Едва за сорок годов перевалило.
Кобалог его словно в лицо узнал. Даже о разозлившем его Мирошке позабыл, прямо к Петру покатился.
– Осторожней, князь-надежа!!! – прокричал меченоша, отталкивая его в сторону.
Тут же сам и сгинул в зубах страшилища. Разгрыз его Кобалог, поглотил тремя пастями поочередно, по куску.
Может, и самого князя бы заел, да Мирошка снова обидные дразнилки распевать начал, навозным комом в Кобалога швырнул.
Где и взял-то?
Адская Голова хоть и выглядел зверем бесформенным, страховидлой пустошной, да внутри себя чувства имел. К насмешкам зело скверно относился, терпеть их никогда не мог.
Мало кто над ним насмехаться-то решался.
И потому он снова покатился за скоморохом. Что муромчане, что людоящеры сразу с облегчением вздохнули – и принялись опять промеж себя биться. В нормальном, привычном бою.
Но тяжко приходилось муромчанам. И с каждым часом все тяжелее. Ибо стояли они против самого цвета народа ящеров – и возглавлял тех сам каган, Тугарин Змиуланович. Ехал он самым первым, на гнедом коне – а следом шагали правильным строем его лучшие воины. Итогчел, Армакид, Тортогек, Зарган, Иртомак и прочие ящеры-богатыри.
Теснили муромчан. Давили. Безо всякого Кобалога угрожали в лепешку расплющить. Стена ящеров шла, ощетинившись копьями, резала ноги коням боевыми косами.
По счастью, не дошло до беды. Явилась вовремя подмога. Лавина поляниц и меченосцев, что расправились уже со стаей Репрева, прогнали остатки псоглавцев в лес. Самих их тоже полегло великое множество, да осталось достаточно, чтобы выручить из беды муромчан.
Теперь уже людоящерам худо пришлось – стали их теснить с двух сторон. Но выступил тогда вперед сам Тугарин и снял с пояса палицу о трех обручах разного металла.
– Кто не друг мне, тот мне враг, и с ног сейчас повалится, – гортанно произнес каган. – В вашу сторону летит палица-буявица.
Стишок этот коротенький палицу словно оживил. Встрепенулась она, дернулась, выпрыгнула из руки Тугарина – и порхнула к людям! Да как начала их колошматить, как принялась лупить по рукам и головам! Доспехи разбивала, ровно скорлупу ореховую, черепа прошибала, кости дробила!
От нее отбивались, отражали удары мечами и саблями. Кто-то булавой шарахнул – и на кончике даже вмятину оставил. Но что чудесной палице с той вмятины? Как колотила, так и колотит.
Две дюжины человек она перебила, прежде чем столкнулась с мечом преславного Бэва д’Антона. Этот клинок буявица не переломила – но и он ей не навредил. Со звоном и лязгом принялись они рубиться – достойнейший витязь из тридевятого королевства и умная вещь, в незапамятные времена сотворенная царем Кащеем.
Быть может, в одиночку Бэв с ожившей палицей и не совладал бы – да поспел ему на помощь князь Петр. Подлетел на горячем скакуне, тоже принялся рубить. Мечом булатным вертел, как игрушечкой детской. Зажали они вдвоем буявицу, не давали ей роздыху, не выпускали из тисков железных. Крутилось волшебное оружие, извивалось – ан не одолевало двух богатырей разом.
И мечей их рассечь не могло. Слишком оба непросты были. Бился граф Бэв чудесным клинком Аскалоном, бился князь Петр найденным в стене мечом Агриковым. Обычное железо палица-буявица ломала, как стекляшки, а вот этот древний булат не одолевала.
Тугарин взирал на это с каменным лицом. Не был он уверен, насколько это вообще по чести – использовать такое. Не самому драться, не своей шкурой рисковать, а просто кинуть вперед летучую палку и дать ей вместо себя всех дубасить. Древний кодекс ящеров ничего о таком не говорит – не запрещает и не разрешает… но там вообще мало говорится о колдовстве и о том, насколько оно справедливо.
С другой стороны – сулицы кодексом не воспрещены. И луки не воспрещены. И пращи. Оружие дозволено любое, в нем ограничений нет.
Есть один запрет, правда, непонятный… Тугарин знать не знал, что есть Пламень Неделимый и отчего предки заповедали его применять. Но палица-буявица – явно не он, так что можно и не ломать голову.
Кодекс чести сидел у Тугарина в голове крепко, от буквицы до буквицы. Сверившись с ним сейчас досконально, и не сыскав ничего противуречного, он стиснул поудобнее меч и окликнул то ли Бэва, то ли Петра, то ли обоих сразу:
– Эгей, поворотись, чтобы не бить мне тебя в спину!
– Вы это мне ли, месьё?! – невольно обернулся Бэв.
То зря он сделал. Не удержал князь Петр буявицу один – тут же ударила она Бэва по шлему. Опешил витязь, покачнулся… и взметнулся кверху.
Подлетевший Тугарин пронзил его копьем со страшной силой, поднял на воздух.
Изо рта Бэва хлынула кровь. Обмяк он сразу же и был уже мертв, когда Тугарин отшвырнул его вместе с копьем. Каган людоящеров тут же выхватил меч и всадил в Петра – насквозь пронзил, в животе провернул.
И выдернул.
Муромский князь от того не погиб. Только тоже обмяк и сверзился с коня – а над ним уж нависла буявица, уже ко лбу метнулась, уже ударить изготовилась…
– Палица Тугарина, зашиби хозяина! – раздался звонкий крик.
То княгиня Феврония воскликнула. Скрючив пальцы, точно держала что невидимое, она молвила эти четыре слова – и волшебное оружие отпрянуло от Петра. Обратно метнулось – прямо к Тугарину. Его принялось дубасить – и то-то у людоящера глаза выпучились! То-то он оторопел!
Подстегнув коня, Тугарин подался назад, принялся отбиваться от собственной палицы. Он пытался снова выкрикивать заклиналки, да те уже не срабатывали. Еще четверо людоящеров пришли на помощь кагану, забыв о муромчанах, забыв о меченосцах.
А Феврония спешилась и посреди боя принялась стягивать с Петра кольчугу. Тот уже булькал кровью, время шло на секунды.
Княгиня-ведунья забормотала что-то, персты на рану наложила, травами пахучими присыпала. Петр чуть слышно захрипел, посмотрел на жену мутным взором.
– Слышишь ли меня, любый мой? – спросила та, втирая травную мазь.
– Слышу покамест… – прошептал князь. – Вроде жив еще…
– Рано помирать тебе. Рано.
– Видно, даже в смерти мне от тебя не избавиться-то… – криво усмехнулся Петр.
– Даже в смерти, – кивнула Феврония. – В один день помрем. В один час. И в гроб один ляжем. Слышишь меня?!
– Да слышу, слышу, не ори в ухо, я ж ранен тяжко!
Тугарин тем временем пустил коня вскачь, улепетывая от неугомонной буявицы. Та преследовала его одного, колотила его одного. Даже огромному, закованному в бронь людоящеру приходилось несладко.
На полном скаку он еще и успевал разить всех, кто преграждал путь. Убил какую-то ретивую поляницу, отсек голову рязанскому гридню, но и сам едва не был иссечен. Сразу три конных башкира преградили путь – и были то не просто случайные вои, а сами Акъял, Урман и Тау. Три побратима, три лучших батыра Булгарии.
– Тугарин-змей! – радостно воскликнул Акъял.
– Вот ты нам и попался! – добавил Урман.
– Попался! – повторил Тау.
– Вон пошли, окаянные! – прорычал Тугарин, пуская коня между ними. Палица-буявица угодила ему по плечу, и то пронзило болью. Как бы кость не треснула.
– А ну, погоди! – замахали саблями батыры. – Получишь сейчас у нас!..
Тугарин отчаянно рубанул мечом. Как бы ни был могуч он, как бы ни был доблестен – один троих он одолеть не надеялся.
Не по чести это – трое на одного.
Не говоря уж о палице-буявице, по-прежнему порхающей над головой. Тугарин лишь каким-то чудом умудрялся отражать ее удары – а тут еще и башкиры треклятые!
И помочь некому – ящеры поотстали, завязли в мелких стычках. Кипит поле под Костромой, бурлит схватками. Камню негде упасть, чтоб не угодить в дерущихся.
Да тут все же пришла помощь – и откуда не ждали. Упал с неба… да нет, не камень, но словно камнем. Старичок крохотный с неба упал – горбатый, одетый причудливо, да с бородой втрое себя длиннее.
Джуда-колдун.
– Что, ящерица, встрял?! – насмешливо крикнул он. – На собственный же артефакт напоролся?! Дурачина чешуйчатая!
Лопотал он на цова-тушском, и потому не понял Тугарин ни слова. Но Джуде он все равно обрадовался, ибо воздел колдун длани морщинисты, произнес несколько слов на древнем каджвархвали – и рухнула буявица оземь.
– Ну вот теперь-то посмотрим, чья возьмет, – рыкнул Тугарин, вздевая огромный меч.
О палице он больше не думал. Не стоило и в руки брать эту скверну, нет в ней ничего хорошего.
Увы, три батыра все равно оставались тремя батырами. Сильны были Акъял, Урман и Тау – сильны даже по отдельности.
А втроем вовсе неодолимы казались.
Словно три руки на одном теле сражались, словно три головы Змея Горыныча. Тугарин, у которого рук-то было только две, едва-едва противостоял этой булатной буре. Едва-едва успевал клинки отражать, сабли отклонять.
Вот отвел одну, пошла она вскользь – и рубанула по шее коня. Заржал тот, захрипел – и пал замертво. Тугарин только и успел из седла вылететь, перекатиться – и сталью сталь встретить. Еще чуть-чуть – и конец придет, зарубят трое одного.
Да снова помог Джуда. С минуту где-то он висел в воздухе, глумливо смеялся, уперев руки в боки. Но смилостивился в конце концов. Надул щеки, да ка-ак дунул, ка-ак плюнул!..
И упал с коня Тау-батыр. Замертво упал. Словно не слюной в него Джуда брызнул, а стрелой каленой. Сразу и посинел весь башкир, и дух пошел нехороший.
– Ты что натворил, баран бородатый?! – возопил Акъял. – Ты кого убил?! Ты побратима моего убил! Я тебя за то не пожалею!
– А он того ли карлика бородатого не родственник ли?! – добавил Урман. – А то похож!
– Кабы мне еще знать, о чем вы кричите, – поморщился Джуда. – На человечьем языке б заговорили, а то лопочете на своем курлы-мурлы…
Тугарин сумел наконец выдохнуть. Один против двоих он уже вполне держался – да и не интересен уж казался башкирам. Они рвались к Джуде, рвались отплатить за побратима.
А колдун хохотал. Залившись смехом, он снова надул щеки, снова плюнул – и прямо в лоб Урман-батыру!
Упал и тот с коня. Рухнул замертво с черным пятном над переносицей. Ни одной гадюки яд не прикончил бы так быстро.
Акъял невольно ахнул. Проклятый старикашка в минуту убил двух его побратимов! Двух батыров убил, что были Акъялу дороже всех в мире!
Не простит ему того Акъял-батыр.
Не стал он ждать, пока и в него так плюнут. С силой ударил, заставил Тугарина отшатнуться – и вспрыгнул на коня ногами!
А с коня – на Джуду!
Не слишком высоко висел колдун-бахвал, дотянулся Акъял до его бороды! Схватил седые волоса мертвой хваткой, на себя потянул!..
…Да не вытянул. Захрипел Джуда от боли, но не упал, сумел удержать и себя, и батыра на весу. Даже выше еще поднялся, трясти бородой стал, ругаться матерно.
И еще выше. И еще. Ждал, что рухнет проклятый, соскользнет, не сможет долго держаться. К самым облакам поднялся, оставив Тугарина далеко внизу.
Да Акъял не падал. Вцепился что есть сил, узлом бороду на руку намотал, в другой саблю держал, пырнуть Джуду грозился.
Не пырял покамест. Понимал, что коли убьет колдуна здесь – то и сам в лепешку разобьется. Но и Джуда понимал, что если снова проклятье кинет смертельное – то успеет батыр его саблей ударить. Не мгновенно Джуда это делает, не века морганием. Хоть и две секундочки всего – а нужны.
Так и застряли они вдвоем под облаками, друг друга за горла держа. А оставшийся на земле Тугарин спешился, поднял все же палицу-буявицу и поскакал дальше.

Глава 37

– Эй, Вань, глянь-ка сюда! – окликнул княжича Яромир.
Пока Иван прорубал выход сквозь паутину, оборотень еще осматривался в Кащеевой казне. Теперь, когда издох страшный мизгирь, он стал чуять какой-то новый запах… пыльный ворс, что ли?.. Странно весьма, когда кругом одно злато-серебро. Не к месту как-то.
Исходил запах из запертого на замок сундука. Старой дубовой скрыни. Принюхавшись к щелям, Яромир подозвал княжича – и тот без лишних слов рубанул кладенцом.
Монеты в сундуке тоже нашлись, не без этого. Но куда интересней всем показалось то, что и почуял ненароком Яромир – сложенный пополам ковер. И впрямь такой пыльный, словно веками его никто не трогал. Синеглазка аж чихнула, сунувши к нему нос.
– Ого, – приподняла брови Василиса. – Слыхивала я, что есть у Кащея вещь такая, да позабыть успела.
– А что за вещь-то? – спросил Иван.
– А ковер летучий. Сядешь на него – да и в небо подымешься.
– Ого! – изумился княжич. – Что, вправду?! Ковер-самолет, настоящий?!
– Тут все настоящее, – махнул рукой Яромир. – Сумеешь с ним управиться, Премудрая?
– Я теперь баба-яга, Яромир Волхович, – сухо ответила Василиса. – Сумею.
– Ну и то ладно. Берите его тогда, да пошли. Время дорого.
Сам Яромир помочь не попытался. Да его и не попросили – видели, как оборотень бледен, как тихо он говорит. Не совсем еще от яда оправился.
Шел он тоже позади всех. Часто останавливался, держался рукой за стену. Иван, волокший в одиночку ковер, беспокойно оборачивался, спрашивал:
– Яромир, ты как, живой там?
– Тебе не плохо? – добавляла Синеглазка. – Может, посидим, передохнем?
– Некогда сидеть и отдыхать, – отмахивался оборотень. – Живой я, дух перевожу просто.
Лестница казалась нескончаемой. Василиса шагала по ней уверенно, хорошо помня дорогу. Про себя она возносила хвалу старым и новым богам, что Яромир унюхал этот пыльный ковер. Сомневалась княгиня, что оставил Кащей во дворце хоть самого завалящего змия.
– А куда мы поднимаемся? – спросил Иван.
– Наверх, – бросила в ответ Василиса.
– Да оно понятно, что наверх. Не вниз же. Но куда?
– Да на крышу мы идем, на крышу. Из окна же мы на этом ковре не вылетим.
– Точно? – усомнился Иван.
И то. Окна в Костяном Дворце встречались самые разные. Были и крохотные, чуть побольше бойниц, но были и огромные, из коих не то что человеку – лосю сигануть не тесно покажется.
Может, ковер пролезет все-таки?
– Пролезть, может, и пролезет, – ответила Василиса. – Впритык. Но я на таком не летала никогда. Не хочу в первый раз – и сразу в окно. Вдруг напутаю что, и мы в косяк врежемся?
– Так ты не путай, – укоризненно сказал Иван. – Ты, Вась, того, не видишь, что ли? Яромир уже на ногах не держится.
– Обо мне… не волнуйтесь, – с трудом произнес оборотень. – Вы… вы еще на свадьбе моей погуляете… Все, кроме… Ивана. Тебя не приглашу.
– Почему?! – обиделся княжич.
– Да так… Опасно тебя на свадьбы приглашать… – криво усмехнулся Яромир.
– Эй, я не каждый раз… – начал было Иван, но осекся. Они добрались до последнего поверха, вышли на крышу самой высокой во дворце башни – и оказались на вольном воздухе.
И здесь на них уставились шесть скотников.
Были они все рослые, широкоплечие, с шрамами на лицах. Двое покалеченные – у одного ноги недостает, у другого руки. Видно, что годами ходили за крылатыми змиями.
Зверинец Кащея Бессмертного продувался всеми ветрами. У зубчатого парапета стояли четыре летучих колесницы – но змиев ни одного. Только одна старая змеиха лежала в стойле, опустив зубастую пасть в кормушку. За ней, видать, и ходили скотники, потому и остались в Костяном Дворце.
За ней – и за ее гнездом. Там виднелась пирамидка кожистых, как будто покрытых чешуей яиц.
Скотники поначалу ничего не поняли. Кому бы пришло в голову, что тут, в самом сердце Кащеева Царства – и вдруг сразу четыре ворога? Чужинцев окликнули – настороженно, но без злобы.
Однако говорили татаровья не на русском. Может, даже вовсе его не ведали. А ни Иван, ни Синеглазка не знали татаровецкого. Василиса худо-бедно понимала, да сказать могла немного. А Яромир… Яромир все еще только поднимался по ступеням.
– Тэр эрхтэн уу?! – снова крикнул одноногий скотник, теперь уже зло. – Хаана уу?!
Ответа он не дождался – все только переглянулись. Василиса, давно уже не похожая на Ягу Ягишну, открыла было рот… но тут один из скотников ее узнал. Завопил, заверещал на своем кулды-мулды, за вилы схватился.
Остальные тоже похватали острые палки, ухваты, другие приспособы для ухода за змиями. Зверюги это хищные, опасные, так что в скотниках служили парни крепкие.
Иван, понятно, тут же бросил ковер, выхватил взамен меч. Рядом встала Синеглазка с саблей наголо. Василиса встряхнула дланями – она снова слышала искры под ногтями, снова могла призвать молоньи Перуна.
И уж она их призвала! Полыхнула так, что чертям жарко стало! На месте сожгла сразу двоих скотников – ну а с остальными стали рубиться княжич с поляницей.
А вот наконец вышедший на крышу Яромир в драку не полез. Наклонился было кувыркнуться, в волка обратиться – да охнул от боли, закряхтел и осел на холодный камень.
– Устал я что-то, Вань… – пробормотал он чуть слышно. – Не серчай уж…
Ну да и без него в этот раз управились. Меч с саблей свистали так, что уши закладывало – а у скотников-то были только вилы да ухваты. Минуты не прошло – а трое уж лежат мертвы, и последний к парапету жмется, от страха трясется.
Синеглазка и его сгоряча хотела убить, да Иван сжалился. Велел просто уносить ноги поскорее, да бога молить, что цел остался.
И сразу к Яромиру. Тот был уже совсем плох. С трудом дышал, взгляд помутнел, изо рта слюна бежала струйкой. Василиса задрала ему рубаху, глянула на рану – и рот ладошкой прикрыла.
Страшное там что-то творилось. Кожа расползалась лоскутьями, кровь запеклась до черноты и пузырилась. Дивно, что Яромир столько-то своими ногами прошел.
Сызнова захлопотала над оборотнем Василиса, да уж видела – не поможет ничего. Живой и мертвой воды не осталось – Яромир сам же ее на них и истратил. Понимала Василиса кое-что и в знахарстве, да от такой отравы средства не ведала.
Из последних сил Яромир приподнялся на локтях. Улыбнулся слабо уже совсем. Порылся в котоме, протянул Синеглазке стрелу с перьями Жар-Птицы.
– Придержи у себя, царица… – прошептал он. – Чую, пригодится еще…
Синеглазка взяла ее со слезами, сунула в тул. Иван же стоял с отвисшей челюстью, не в силах еще поверить, что Яромир Серый Волк, самого Волха Всеславича сын – и вот так кончается.
Он же столько пережил! Столько опасностей перенес, столько невзгод! Из капкана бабы-яги живым вырвался, Врыколаком убит не был, в море-окиане не утонул, всех чудищ Буяна одолел, через Навье Царство прошел – и на тебе!..
– Что ж ты так, волчара?.. – всхлипнул жалобно княжич.
Ухмыльнулся Яромир с досадою. Понимал он, о чем Ванька думает. Многие считают, что оборотни чуть ли не бессмертны. Мол, только серебро да огонь их убить и может.
Но не так это, к сожалению. Есть и другие способы. Более редкие, более трудные – но есть.
И яд древнего мизгиря – один из них. То ли Навь его породила такого, то ли сама Мать – Сыра Земля, но отраву он исторгал смертельную, неисцелимую. Грызла она Яромира, разлагала изнутри.
Оборотень ведь чем силен? Тем, что у него две личины. Одна заживляет другую, ускоряет выздоровление. Но когда рана слишком тяжела… не бессмертны оборотни.
И волчья личина Яромира уже издохла. Теперь ему даже обернуться невозможно.
Осталась человечья – но и ее яд добивает.
– Прощевай, Иван… – прохрипел Яромир на последнем вздохе. – Дальше без меня пойдешь…
Рухнул Иван на колени и заплакал. Размазывал слезы по лицу, покуда Синеглазка руку на плечо не положила.
– Поспешать надо, – тихо сказала она. – Там мои богатырки смертью лютой гибнут.
Всхлипнул Иван в последний раз, утер нос рукавом и поднялся. Время и впрямь утекало, как вода из решета. Даже похоронить друга некогда, даже попрощаться как следует.
Но все же еще стоял он, комкал шапку, комок в груди давил.
Очнулся только когда и Василиса подошла, склонилась к Яромиру и зачем-то сунула ему в рот пару сребреников.
– Ты чего делаешь там?! – вспыхнул Иван.
– Это чтоб не встал, – пояснила княгиня. – Он хоть и добрый был оборотень, а все едино оборотень. Они после смерти часто упырями поднимаются. А упыри добрыми не бывают.
Иван сглотнул. Воскресшего Яромира увидать бы он хотел, но восставшего – не очень-то. Встречался уж с такими-то – восставшими.
Иных и обратно своими руками загонял.
Василиса с Синеглазкой уже разостлали на крыше ковер-самолет. Тот чуть заметно шевелился, помавал уголками, хотя ветра никакого не было.
Пригорюнившись, опустив плечи, Иван уселся в самой середке. Синеглазка прильнула к нему, обняла сзади.
Василиса же искала, как поднять ковер в воздух. Она слышала о таких изделиях еще от первой наставницы, Овдотьи Кузьминишны, да сама на них раньше не езживала.
Известно, ковер – не лошадь, от простого понукания не полетит. Слова заветные знать надо.
Впрочем, строгость тут не обязательна. Умные вещи не в напраслину умными называются. Сложи слова так, чтоб они силу обрели, чтоб заклинанием зазвучали – и довольно будет.
С минуту шевелила губами Василиса Премудрая. Размышляла, прикидывала. Потом обернулась – и Иван с Синеглазкою обернулись. На крышу-то выбежали новые татаровья, да и псоглавцы с ними, и дивиев трое.
Видать, всю дворцовую стражу уцелевший скотник собрал.
– Давай, подымай его! – прикрикнула на Василису Синеглазка.
– Сейчас… – наморщила лоб та. – Как же это там было…
Стражи приостановились у тела Яромира. То выглядело уже так, словно помер оборотень вчера, а то и позавчера. С несколько секунд татаровья да псоглавцы таращились на него, бормотали перепуганно.
А потом пошли к сидящим на ковре. Медленно, выталкивая вперед бесстрашных дивиев, косясь на рассыпанные по крыше трупы скотников.
Но Василиса уже говорила заклиналку:

Великое в малом, в пылинке земля, 
В травинке леса, в воды капле – моря. 
Огромен сей мир, и кругом чудеса. 
Так неси же, ковер, меня в небеса! 

Похожее, хотя и немного иное заклятие использовала Овдотья Кузьминишна, чтобы поднимать в воздух ступу. Василиса сама не раз видела, не раз слова слышала. Сейчас она немного их изменила, приспособила под ковер – и тот послушался!
Не поспевшая стража загомонила, закричала вслед, двое луки из-за плеч вытянули, по стреле выпустили. Не попали – слишком ходко сразу полетел ковер. Василиса с Синеглазкой пригнулись, схватились покрепче за края, зубами застучали от холода.
Один только Иван остался сидеть, как сидел. Словно окаменел. Ничего не видел, ничего не слышал. Свалиться не боялся. Толком даже не заметил, что они уже за облаками, что скрылся далеко внизу Костяной Дворец, что распахнулся впереди небозем, где-то за которым лежит Святая Русь.
Ветер свистал, как бешеный. Сек лицо, словно ножами.
Только из-за него и не было слез на глазах Ивана.

Глава 38

Набежали с трех сторон гридни тиборские, принялись Дубыню стрелами сечь, рогатинами пырять. Сам князь Глеб их привел, боярину своему верному на подмогу. Гнедой Тур ведь уж из последних сил держался, одолевал его велет. Долго бились почти на равных, да все ж Дубыня чуток покрепче оказался, повыносливей. Сбил в конце концов Бречислава с ног, заставил рухнуть на одно колено, да по темени палицей саданул.
Но тут как раз князь с дружиною на выручку пришел. Рукой взмахнул, сам среди прочих в бой ринулся. Блеснул луч солнца на доле клинка, пронзил толстую шкуру Перунов Огонь, и упал израненный велет.
Рухнул Дубыня, сын Вертодуба – и дышать перестал. Стало на свете еще одним велетом меньше.
– Ишь, матерый какой был, – отдуваясь, сказал Глеб. – Поздорову ли, дядька Бречислав?
Медленно кивнул боярин. Кроме самого князя, близко к нему никто не подошел. Смотрели гридни на огромного человека-быка, перешептывались с опаскою.
А когда обернулся Бречислав снова человеком – только хуже стало.
Как бы там дальше дело ни сложилось, чем бы сегодня битва ни закончилась – по-прежнему Бречиславу уже не жить. Что он оборотень – знато будет всеми. Глаза на такое не закроешь, невинного вида не сделаешь. Объясняться придется – и перед князем, и перед боярами, и перед обществом.
Но сейчас Бречислава это не волновало. Неспроста же он равновесие потерял, неспроста же Дубыня повалить его сумел. В самый разгар боя стиснуло сердце словно тисками – и замер боярин на секунду, обмяк.
А уж велет тут же воспользовался.
И сидел сейчас Бречислав на голой земле, держался за гудящую голову – и было горем искажено его лицо.
Глеб это заметил. Сметлив был князь Тиборский, внимателен.
– Сильно досталось, дядька Бречислав? – тихо спросил он. – Может, до лекаря тебя довести?
– Не надо… – ответил боярин. – Так, синцов пара…
– Тогда что стряслось? Ты ж сам не свой.
– Беда стряслась… – прошептал Бречислав. – Сердце-вещун говорит – погиб один из моих братьев…
Глеб нахмурился. В словах боярина он не усомнился – уж если тот в лесного быка превращаться может, так и здесь верно не бабий сон пересказывает. Видать, и впрямь скверное случилось…
В иное время подробней бы князь расспросил. Да здесь и сейчас не до того было. Пока тиборцы Дубыню всем миром забивали, их самих уже дивии обступить успели. Куда ни глянь – истуканы стоят железнобокие, глухими шлемами бесстрастно смотрят, мечами булатными щетинятся.
– Потом о делах семейных, княже, – грузно поднялся Бречислав. – Давай на прорыв.
Крутанулся он на одной пятке – и обернулся громадным гнедым туром. Глеб, с полуслова его понявший, схватился за шерсть, подтянулся, запрыгнул зверю на холку – и меч обнажил.
– Гони, боярин! – прокричал он, стуча им о щит. – Тарань их рогами!
Страшная мощь таилась под шкурой оборотня. Бречислав разметал сразу пятерых дивиев, расшвырял, как глиняные горшки. Вынес князя из окружения – а следом уж дружинные повалили.
– В битву, други, в битву! – призывал Глеб, скача теперь не на коне, а на могучем оборотне. – Все за мной, за мной!..
– Ай, молодец, хан Гулеб! – донеслось сверху. – Молодец, красавец!..
Не услышал того князь. Слишком высоко кричали. К самым облакам унесся Акъял-батыр – висел по-прежнему на седой бороде колдуна Джуды. Пальцы стиснул так, что побелели, да саблю удерживал, грозил морщинистому горлу.
Джуда с тоской оглядывался. Понимал он слишком хорошо, что спускаться ему нельзя. И колдовать тоже нельзя – проклятый булгарин мгновения не даст.
Богатыри – они народ такой, мерзкий. По-хорошему не понимают.
А этот и по-плохому не поймет. Не говорит на человеческих языках. Только на своем хрдилоэ гибериули, пожри его сердце Каждэв.
И не хотел ведь сюда лететь Джуда. Отказал батоно Кащею, когда тот наведался. Зачем все-таки полетел, зачем покинул башню-мачуб? Зачем покинул свой винный погреб и знающих толк в любви наложниц?
Глупо сделал. Взыграло ретивое в старике, захотелось свершить перед смертью еще что-то достойное, добрую память о себе оставить. Помочь захотелось батоно Кащею мир изменить к лучшему, от скверны расплодившейся его избавить.
Глупо.
А теперь и не поможет никто. Острие сабельное у самого горла. Опустись Джуда на землю или начни колдовать – и пронзит.
Конечно, смертью Джуда от такого не умрет. Недаром же он жизнь свою в склянку перелил чародейную. Покуда не разобьется та или покуда зелье в ней не высохнет – будет жить ее владелец.
Хоть сто мечей в него вонзай – смертью не умрет.
Только вот… ожить, как Кащей, он тоже не оживет. Не всего себя Джуда в склянку-то перелил. Не силу свою жизненную, а только саму жизнь. Коли рану смертельную нанесть – так навсегда он с этой раной и останется. Коли голову отсечь – так и будет жить дальше, с головой отдельно. Коли кровью истечет – новая кровь уж не народится, будет ровно упырек бородатый.
И выглядеть противно станет, и многих мелких радостей лишится.
Одна надежда, что устанет рано или поздно богатырь, ослабит хватку, свалится… или пусть хоть саблю опустит. Джуда его тут же громом оглушит или ветром пронзит.
Не устает пока, проклятый. Еще и время находит за сражением смотреть, замечать там что-то. Джуда вот ничего толком не замечал – не видел даже, как совсем рядом летучий змий со всадниками пронесся.
Один из татаровьев даже лук достал, стрелу наложил, прицелился в Акъяла… и не попал. Стрела в персте от рукава прошла. А вдругорядь стрелять уж не вышло – слишком быстро мчались и змий, и колдун, сразу же отдалились.
Возница, конечно, тут же дернул за поводья, стал змия разворачивать. Но тут прорезал воздух золотистый сокол – и ударился о дно колесницы.
Ударился – и поднялся чудом невиданным, человеком-птицей. Взмахнул крылами, разрубил упряжь стальными перьями – и снова о дно ударился, снова соколом вспорхнул. Вниз полетела колесница, закричали в смертном ужасе татаровья.
А освобожденный змий принялся летать свободно, охотиться на жлезнокоготных коршунов.
Иногда в поле зрения Джуды мелькали и другие змии. На одном из них рассекал небеса и Кащей Бессмертный – да пойди разгляди, на котором именно.
Другого зато змея было видно лучше некуда. Все внизу на секунду закрыло черной тенью – под Джудой и Акъялом пронесся трехглавый вешапи, ужасно-великий Змей Горыныч. Тот шел над самой землею, резал воздух крылами, как громадный стриж – и палил, плевал огнем в несущегося впереди всадника.
Пасть широко не разевал, правда. Слишком хорошо помнил, как метко умеет этот клоп швырять дубинки. Средняя голова вообще невольно отдергивалась, когда богатырь просто двигал рукой.
Но и отпускать его живым никто из братьев-драконов не собирался. Таких оскорблений Великие Змеи не прощают.
Демьян Куденевич держал за плечами Горыныча уже который час. Гнедок страшно храпел, с морды летели хлопья пены. Он почти выбился из сил. Еще чуть-чуть, еще считаные минуты – и падет, рухнет мертвым.
Ни за что бы не загонял так коня богатырь. Да что делать, коли никак иначе? Сменить его невозможно, а остановись на мгновение, ход замедли – и оба мертвы станут, до углей зажарятся. Только бешеная скачка и выручает, только на волосок от гибели они и выживают.
Одна надежда, что Змей Горыныч тоже вот-вот устанет. Не железный же он, в конце-то концов! Сколько можно вот так в небе парить?! Птицы перелетные – и те устают, отдыхать присаживаются. А они-то, пернатые, не так шибко летают, силы берегут.
Вот очередная вспышка. Спиной, чутьем звериным почуял Демьян Куденевич – в этот раз не мимо. Резко развернулся в седле, вскинул щит – и закрылся.
Руки пронзило болью, обожгло жаром. Драконий пламень расплескался по щиту, раскалил его добела. Изнутри тот был обтянут кожей, но от волдырей это не спасало.
Демьян Куденевич уж в третий раз принимал вот так на щит удачные вспышки – и четвертой тому не выдержать. И без того оплавился до безобразия, исчез давно цветной рисунок – Егорий с копьем.
Жаль, красивый был.
– НИЧТОЖНАЯ КОЗЯВКА, Я УНИЧТОЖУ ТЕБЯ!!! – заревел в три глотки Змей Горыныч.
– Слушай, тебе бы к зубоволоку наведаться! – крикнул в ответ Демьян Куденевич. – Или настойки ирисовой попей хотя бы – я ж ни черта не разбираю, чего ты там рычишь!
Это взбесило Змея Горыныча стократ сильнее. Он так заревел, такое испустил облако дымное, что стал похож на летящую над самой землей тучу.
Демьян Куденевич-то старался подальше от людей держаться. Но и увести с поля боя Горыныча не выходило – тот все же помнил, что на войне он, что не только для мести личной. Приходилось таскать его кругами и думать, ломать голову – как с этакой махиной справиться-то все же?!
Они были уже позади Кащеева войска. Демьяну Куденевичу никто не препятствовал, на дороге не стоял – все же видели, что там сзади летит и иногда вперед залетает.
С дороги разве что дивии не разбегались, да и то лишь потому, что у них лбы железные.
И тут богатырь увидал впереди вышку на колесах. Бронь-башню в шесть саженей – с огромным бараном спереди, да великанским луком позади. На самой маковке торчала длиннобородая башка – то горный карла тянул за шкворни.
Гнедок бежал уже из одного упорства. Где и силы-то брал. Еще рывок… еще один… и валится коняга, как подкошенный.
Демьян Куденевич вылетел из седла и покатился. Превозмогая усталость, не чуя тяжести кольчуги, он подлетел, как ошпаренный – и резко развернулся. Снова принял на щит огненную вспышку – и тут же его отшвырнул, а сам прыгнул в сторону. Щит еще в полете развалился надвое – а в паре вершков клацнули зубищи.
Богатырь аж почувствовал смрад правой пасти Змея Горыныча. Пролетел тот – ближе некуда. Левая и средняя головы цапнули коня и теперь рвали его, пока снова поднимались к облакам.
Сейчас развернется и воротится – но минутка передышки теперь есть. Только потому и жив Демьян, что зело огромно чудовище. Громоздко и неповоротливо. Только потому и сумел таскать его за собой так долго.
И пользуясь этой краткой минутой, богатырь ринулся к вышке горных карл. Разметал мечом стражу, вскарабкался по железным прутьям, вышвырнул бородатого всадника – и сам плюхнулся на сиденье.
Снаряжена была бронь-башня страшных размеров копьями. За стены чтобы метать, видимо, города приступом брать. На поле брани такое не столь полезно.
Но все равно – большую-то часть уж израсходовали. Только пять копий и осталось. Демьян бросил на них быстрый взгляд и сам принялся крутить колеса, тянуть за шкворни.
Спервоначалу-то криво вышло. Не туда вышка повернулась, а копье вылетело – да и в чистое небо ушло. И Змей Горыныч уже развернулся, уже обратно летел, уже воздуху в грудь набрал, щеки на трех мордах раздул. Сейчас полыхнет, грянет пламенем!..
Но второе копье удалось метнуть точнее. Быстро Демьян Куденевич учился-то. Щелкнул сухо великанский лук – и просвистела железина в сажени от левой головы. Под самым крылом прошла, едва перепонку не рванула.
Но все ж не рванула. Пусть Змей Горыныч и дернулся, пусть дрогнул – да и только-то. Снова закрутил Демьян Куденевич колеса, снова дернул шкворень. Примеривался, целил в ревущую тушу о трех головах.
Третье копье! И в этот раз задел, царапнул чешую! Самую малость, правда, чудище навряд и почувствовало – но все-таки!
До того, как Горыныч долетел, Демьян успел выстрелить и в четвертый раз. Теперь уж и слепой бы не промахнулся – четвертое копье вонзилось в среднюю шею, застряло между чешуй. Голова испустила страшный рев, завыла от боли, вырывая его пастью.
– Опять!!! – гремела она. – Опять меня!!! Гнусная ты козявка!!!
И в пятый раз богатырь уже не выстрелил. Левая и правая головы испустили огненные ливни, бронь-башня вспыхнула, а тетива на огромном луке лопнула. Спасаясь из пожара, Демьян Куденевич выпрыгнул… и схвачен был на лету. Сомкнулась на туловище зубастая пасть – и сразу на две половины.
Их тут же подхватили две другие пасти – и с таким уж наслаждением принялись чавкать! Аж дрались за потроха, за кровавые ошметки! С кольчугой вместе схрупали!
Страшно взбесил Змея Горыныча этот человечек.
И теперь, когда того наконец не стало – он снова повернулся к общей схватке. Кащей там, поди, уже злится на него, что столько времени за одиноким воином прогонялся.
Неловко перед покровителем.
Не торопясь, даже как-то смакуя, Горыныч принялся рассматривать поле бранное. С одной стороны – река протекает, Итиль полноводный. С другой – лес стеной стоит. С третьей – городок раскинулся, Костромой прозывается.
А между всего этого – люди кишмя кишат, пырялками железными друг друга пыряют. Тьмы и тьмы, легионы целые. За всю свою жизнь, за двести с гаком прожитых лет не видал еще Змей Горыныч такого полчища. В самых огромных на свете городах столько не живет. Целую страну можно этакой ордой населить, царство-государство.
Не очень большое, правда.
Куда бы полететь сначала, куда бы крылья направить? Кого пожечь, кого сожрать?
Может, поймать какого-нибудь человечка и не спеша оторвать ему ручки и ножки?
А потом сожрать.
Рев Змея Горыныча разнесся над полем, перекрыл шум битвы. Чудовище набрало воздуху в грудь и щедро выпустило пламя. Загорелась трава, запылал подлесок. Снова поднялись клубы черного дыма, окутали своих и чужих.
– Кхуй-кхуй, проклятый, ужо пожалуюсь на тебя царю! – разозленный, погрозил кулаком хан Калин.
Он в это время как раз брал в очередной раз княжескую ставку – каменистый холм, на коем разместились шатры Всеволода, да сынов его. И в этот раз хорошо у него все шло, просто на загляденье. Целая ватага татаровьев обрушилась на русов – и с той стороны, и с этой. Все отборные, молодцеватые, крутоусые. Одни верхом, а другие и пешком, да так сочетаются изрядно, что и не надо лучше.
А пособить владимирцам в этот раз и некому – ни тиборчан рядом нет, ни муромчан, ни ушкуйников, ни булгар, ни еще хоть кого-нибудь. Все где-то еще застряли, на других противниках.
– Ого, князь великий, снова встретились, ага! – гортанно закричал Калин, вырастая посреди холма, прыгая туда в сапогах-скороходах. – Вот он я, снова! Рад ли мне, собака?!
– От собаки татарской слышу! – огрызнулся Всеволод, прикрываясь расколотым щитом. – Дунайка, а ну, в конуру его загони!
Дружинные обступили своего князя кольцом тесным. Щетинились мечами, не подпускали проклятущего хана. А тот-то уж глумился, похохатывал, руки в боки уперев. Оказалось его татаровьев здесь как бы не впятеро больше – куда там против такой силы сдюжить!
Правда, на другом краю холма рубились с ними несколько всадниц – то поляницы ударили татаровьям в спину. Но была-то их и всего-то горсточка – семь или восемь молодиц. Одна за другой они падали с коней, покуда не осталась последняя – Божедарка Юрьевна, дочь половецкого хана.
Эта сражалась искусней всех. Во всем войске она, пожалуй, одной только царице Синеглазке и уступала. Но даже лучшая из богатырок немного одна навоюет – и дела у ней становились все хуже.
– Помогите!.. – не выдержала, вскричала она.
Да ведь и князю Всеволоду тяжело приходилось. Рубились его гридни с татаровьями – и таяла дружина на глазах. Вот уже прорвался один косоглазый через цепь, саблей к княжьему горлу потянулся…
– Помогите!.. – тоже тонко, почти по-бабьи взвизгнул Всеволод.
Словно сам господь услышал тот крик – так вовремя пришло спасение. Прошибли татарву молодые витязи, а впереди всех – сам Ярослав, любимый Всеволода отпрыск.
– Сынок!.. – аж прослезился Всеволод.
Да только мимо промчался Ярослав. Промелькнул, чуть отца не стоптав, чуть шатер не сломав – и врубился в татаровьев, что на Божедарку наседали. Так рьяно саблей заработал – троих снес тремя ударами.
Всеволод при виде такого аж покраснел от гнева. Его, правда, тоже уж выручили Ярослава гридни, да все едино обидно показалось. Глядя, как бьются его сын с поляницей бок о бок, он истошно заорал:
– Черт побери, Ярославушка, я же отец твой родной, а ты эту дуру сисястую спасаешь!
Да Ярослав его и не услышал. За звоном мечей никаких криков слыхать не было. Только на поляницу свою и смотрел, на Божедарку ненаглядную.
– Вот ей-ей, наследства лишу, – сплюнул Всеволод. – Все Юрке оставлю. Он-то уж княжество не проспит, не проворонит. Юрий, Константин, где вы там?!
Не отозвались ни один сын, ни второй. Не случилось их поблизости, в других местах сейчас бились. А дружина Ярослава тоже уже редеть стала – слишком страшный натиск Калин-хан сделал, слишком много своей татарвы на холм княжий кинул.
– Всех… изведем, – ворчал он, появляясь и тут же исчезая. – Каждому… голову снимем!.. А жены ваши с дочерьми… новых мужей получат, справных!.. Красивых детей рожать будут!.. У тебя… князь… слыхал я… дочка-то на загляденье всем?.. Как ее там?.. Алина?.. Сыну отдам, когда подрастет!
– Ах ты ж волчья сыть! – разозлился Всеволод пуще прежнего. – Не уловивши бела лебедя, да уже кушаешь?! Яросла-а-ав!!!
Сызнова не услышал сын. Прижали их с Божедаркою к самым шатрам. Из последних сил держались. Совсем плохи дела стали.
Но донесся тут трубный рев, прогудел рог боевой – и татаровья невольно вздрогнули. Успели уж этот звук запомнить – и знали, кто его испускает.
И не ошиблись. На громадном гнедом коне, помавая тяжеленной палицей, влетел в сечу седобородый богатырь – и смял татарву, как детей малых. Раскидывать их стал во все стороны – по двое и по трое убивать одним ударом.
– Илейка Муромский! – стиснул кулаки хан Калин. – Да будь ты проклят, окаянный! Двух предков моих убил, мало тебе?! Сам здесь в землю ляжешь!
Подпрыгнул он, метнулся – и унесся прочь живой бурей. Семь верст одним шагом пробежал – и тут же развернулся, да и обратно. На том же месте оказался, но немного дальше – аккурат перед грудью Бурушки, коня великанского.
И ведь была-то у Калина в руках рогатина. Пика смертоносная. Очутился он в самом нужном месте, точно в землю ее воткнул – и тут же снова умчался, улетел в скороходах-сапогах своих.
А конь богатырский со всего разгона грудью-то на острие и насадился.
Осел Бурушка – и умер. Без стона, без крика, без вздоха единого.
Тяжко вздохнул зато его всадник. Поднялся Илья Муромец, оглядел татарву взглядом из-под бровей кустистых – и подались те назад, словно он их плетью полоснул.
– Где хан ваш? – грозно спросил богатырь. – Слово ему сказать хочу.
Град стрел был ему ответом. Боялись Муромца татаровья – смертным страхом боялись. Спустили тетивы, как по приказу – и вонзились в щит богатырский сразу восемь.
Поднял его Муромец повыше, прикрылся, зашагал вперед. Палицу на пояс повесил, а меч обнажил.
Летели стрелы и в спину. Да хорошо был защищен богатырь. Кольчужный бахтерец закрывал тело до самых пят, а весил три пуда добрых. Пластины так склепаны, что все вскользь проходит, вонзиться не может. Сверху – кожа толстая, сыромятная. И рукавицы кольчужные, и сапоги железом прошиты. А голова таким шеломом увенчана, что даже смотреть тяжко.
Никто бы другой этакую броню таскать не смог. Да воистину огромна сила Святогорова. Шел Муромец, словно обвал горный.
Вот мечом взмахнул!.. и разрубил татаровьина наискось, распахал надвое!
А ведь и клинок-то обычный самый, не кладенец какой.
Снова и снова вздымался меч богатырский – и прокладывал целые просеки, тропинки в рядах вражеских. Снова и снова вздымался щит – и отражал удары, и отбивал сулицы.
Бился Илья Муромец в гордом одиночестве – да никого ему, древнему, больше и не требовалось.
Один в поле воин.
Хуже стало, когда меч сломался. Жаль все-таки, что не кладенец. Добрый булат, надежный – да не вечный. Столько щитов расколол сегодня, столько кольчуг разрубил – иные клинки за всю жизнь сотой того доли не свершают.
Немудрено, что и затупился поначалу, а потом просто треснул.
Теперь в ход пошла палица. Муромцу она была даже привычней меча-то. Попроще, не такая благородная, зато уж как ударил – так и дух вон. Смело всю силу вкладывай, не жалей, сломать не бойся.
Но было татаровьев все-таки чересчур много. Не кончались они и не кончались. По колено уже в телах богатырь стоял, шелом багрян стал от крови, точно закат.
А тут еще и палицы лишился. Эта не сломалась, правда, а ускакала. Шарахнул очередного всадника, целил из седла его выбить, как многих предыдущих – да тот в сбруе запутался. И конь на дыбы встал, рванул, прочь бросился. А палица-то глубоко вошла, в самых ребрах застряла.
Ну и вырвало из руки.
Беда, когда посреди битвы не вооружен остаешься. Лук-то за спиной висит, да стрел в туле ни одной давно. Меч сломался. Палица потерялась. Копье на мертвом Бурушке приторочено.
Грохнул Муромец щитом в зубы одному татаровьину. Оттолкнул другого. Вырвал удобный момент, сорвал с головы шелом, да снял скуфейку, что под ним была, маковку прикрывала. Тут же хрястнул кому-то в зубы пудовым кулачищем, наклонился неспешно и набил скуфейку камнями. Такой себе получился самодельный кистень – и ну принялся Муромец оным кистенем татаровьев охаживать!..
– Отведай-ка земли греческой! – приговаривал он с каждым ударом. – Отведай, друже! Землицы-то у нас на всех на вас хватит, по две сажени на брата припасено!
Так молотил богатырь татарву, пока и скуфейка не порвалась, пока не высыпались камни. Но и тут он всего на секунду замер – а потом ближайшего же татаровьина схватил за ноги, да за пояс, на уровень груди поднял.
– А ну, раздайся, окаянные! – вскричал Муромец, размахивая орущим человеком.
Вихрем холодным ноги обдало. Вырос из ниоткуда опять хан Калин. Полоснул саблей – да не рассчитал малость, не дотянулся до Ильи. Только схваченного им татаровьина и порезал – хорошо, не до смерти.
– Ты что ж, Илейка, хочешь воина моего вместо щита себе примостить? – прищурился Калин, перехватывая удобней саблю.
– Да нет, конечно, – спокойно ответил Муромец. – Вместо дубины.
– Ну попробуй! – оскалился Калин.
И попробовал богатырь. Стиснул татаровьину лодыжки так, что кожу пальцами прорвал, кровь брызнула. Не слыша его истошных криков, заработал живым дрыном так, что разом повалил шестерых.
И седьмого. И восьмого. К Калину размеренно шагал, словно косарь через колосья.
Не стал хан его дожидаться. Развернулся – и умчался быстрей ветра.
Он как будто сбежал, струсил… да только не был Калин Рогатый трусом. Просто отступил, ушел подальше, двумя дюжинами шагов улетел аж к самому Суздалю, реку Итиль перемахнул громадным прыжком… и там замер, как вкопанный.
Долго Калин учился в сапогах-скороходах бегать. Трудны они для освоения, жестоки к своему носителю. Не прощают ошибок. В них и самому по себе очень быстрым быть нужно, юрким и шустрым. Все видеть и понимать, мгновенно принимать решения. Чуть оступился, чуть не туда шагнул – и конец, гибель бесславная. Даже не разорвет пополам если – запросто можно рухнуть в пропасть или врезаться в гору.
Сейчас, видя вдали стены старой Владимирской столицы, Калин развернулся на одной пятке, прищурился, примерился… и рванул обратно.
С каждым шагом, с каждым прыжком вокруг все менялось. Целые версты проносились за доли секунды. Была пашня – нет пашни. Был лес – нет леса.
Снова река! Итиль! Калин отвел руку с саблей, видя впереди несметные полчища, видя своих татаровьев и проклятых русов. Прищурился, примерился, ощущая нужное место, целя прямо туда, к шее Илейки Муромского.
Называются сапоги-скороходы семиверстными. Но на деле не ровно по семь верст они прыгают. Только если в никуда бежишь, сам не знаешь, куда приземлиться нужно. А так перенестись можно и подальше, и поближе. Люди ведь тоже не всегда одинаковые шаги делают – можно и размашисто ступать, и мелко-мелко семенить.
И коли под ноги смотреть внимательно – можно шагнуть в точно задуманное место.
Так и шагнул хан Калин. Очутился прямо перед Ильей, вырос, как лист перед травой. Само время словно замерло, застыло мухой в смоле – и пошла вперед кривая татарская сабля…
…А с другой стороны шарахнуло в бок. Ударило – и швырнуло, подбросило со страшной силой. Все тело пронзило немыслимой болью, сломались с хрустом ребра… и вошло одно прямо в сердце.
Словно падающую звезду отбил на лету Муромец. Прямо в нужный момент взмахнул живым татаровьином – и улетел в чисто небо хан Калин.
А когда упал – то упал уже мертвым, в стороне от побоища. До неузнаваемости исковеркало, грязь и кровь разбрызгало.
И шапка слетела. Упала еще в полете, выставляя напоказ вечный Калина срам. Рог бычачий, что вырос на темени еще в детстве.
Только не было уже Калину до этого никакого дела.

Глава 39

Отплевываясь от земли, Алешка Леонтьев вылез наконец изо рва. Глубокий оказался, да и скользкий – долго выбираться пришлось. Сами же на совесть рыли, старались.
Кащея над головой уж давно не было. Еще где-то летает, поганый, еще кого-то молоньями с небес хлещет. Никак его не достать, покуда на змии своем облака рассекает.
В туле все так же култыхалась одна-единственная стрела. Самая последняя. Алеша Попович стал даже глазами поле обшаривать – искать пополнения. Немало его на местах битвы-то – какие в трупах засели, а какие и просто на земле валяются. Сломанные, треснутые – но есть и целые, годные ко второму выстрелу.
С луком-то Алеша всегда ловок был всему Владимиру на зависть. За пять перестрелов мог стрелу в человека всадить, за один – в мышиный глаз попадал. Девок красных еще в отрочестве забавлял, перстенек на нитке насквозь пронзая.
А вот с мечом или брадвой не так хорош был. Особенно теперь, когда охромел. Жестоко ему ногу раздробил змеиный каган, в скороходы точно теперь не возьмут.
И только подумал об этом Алеша – как обмер. Увидал среди дерущихся того самого, кто его покалечил. Тугарина Змиулановича.
Сразу узнал его, конечно. Даже среди людоящеров такие рослые – большая редкость. Да еще и панцирь на нем золоченый, шелом с перьями – сразу видно, что птица важная.
Пеший. Без коня. И подустал уже, видно. По щеке кровь течет, левая рука плетью висит, на плече панцирь помят, словно велет булавой жахнул. Крепко досталось кагану, много с кем сегодня бился.
– Поздорову, – негромко окликнул Алеша, когда тот подошел ближе. – Надо же, свиделись.
– Свиделись… с кем свиделись-то? – явно не узнал его Тугарин. – Ты меня знаешь, что ли?
– Нога моя тебя знает, – ответил молодой гридень. – Помнишь, не добил ты меня? Вот, гляди, я выздоровел. Снова оружие в руки взял. Поквитаемся?
С несколько секунд еще Тугарин смотрел без понимания, телепал по губам раздвоенным языком. А потом вспомнил. Забрезжило в глазах узнавание, раздвинулись чешуйчатые губы, и каган с явным удовольствием молвил:
– Ну надо же. И впрямь выздоровел. Только зря ты это затеял, парнишка. Я за тобой даже гоняться не буду, если сейчас повернешься и убежишь.
– Нет уж! – перекинул из руки в руку меч Алеша. – Обещался – так убивай меня! Или слово твое – звук пустой?!
– Был у моего отца холоп без чешуи, совсем как ты, – процедил зло Тугарин. – Подавал он мне как-то воду, ноги помыть, да замешкался, пролил все. Осерчал я, да и сожрал его целиком, с косточками. Так и тебя сожру.
– А у мово батюшки было коровище, было обжорище, – осклабился Алеша. – Съедало целые кадцы пивоварные с гущею, выпивало пол-озера, да в одночасье и разорвало обжорище надвое. Так и тебя, Тугарин, разорвет, коли ты меня целиком сожрешь.
Приврал тут Алешка, конечно. Присочинил малость для красного словца. Не бывало у святого отца Леонтия этакой чудо-коровы.
Да и вообще никакой коровы не бывало. Он за скотом-то и не хаживал никогда, сызмальства в соборе прислуживал.
– Что ж, много я народу сегодня перебил – прикончу и тебя для ровного счета, – сказал Тугарин. – Желание сквитаться – это по чести, дам тебе двобой.
– Двобой – это хорошо, это правильно, – покивал Алеша. – Только ты, каган, дружине-то своей вели подальше отойти, а то знаю я тебя – чуть моя брать станет, так они сразу меня и посекут.
– Какой еще дружине?.. – не понял Тугарин.
– Да той, что позади тебя стоит наготове. Вон, сулицы в меня метнут сейчас.
– Что?.. Где?.. – обернулся Тугарин.
Алеша метнулся быстрей стрелы. Меч был уже в руках – он прыгнул и с размаху всадил его людоящеру в затылок. Точно в щель между панцирем и шлемом.
Клинок выпал из чешуйчатых ладоней. Тугарин Змиуланович резко вдохнул и захрипел, засучил пальцами, ища схватить мягкое горло. Да только Алеша Попович уж отскочил, уже стоял в трех саженях, глядя на судороги кагана.
Тот упал на колени. Кровь из шеи хлестала фонтаном, Тугарин угасающим зрением смотрел на врага, не выпускал из взгляда его лица.
– В спину!.. В спину!.. – бессвязно хрипел он. – Никогда!.. Честь ящера!.. Честь ящера!..
– К чему честь, когда ума нету? – пожал плечами Алеша. – Прощевай, каган.
– Лицом к врагу-у-у!.. – издал последний всхлип Тугарин – и умер.
Не меньше дюжины людоящеров видало эту смерть. Не меньше дюжины людоящеров случилось достаточно близко. И каждый из них, кто не вел боя прямо сейчас, полоснул ножом по запястью, позволил упасть наземь кровавым каплям, и тихо сказал:
– Тугарин.
А потом все они бросились на Алешу Поповича.
Несладко бы пришлось ему, хромому. С такой ватагой и не сладить, и не удрать. Да глаз зорких Тугарин Алешу не лишил – и он уж углядел путь к спасению. Закричал, завопил, руками замахал – и бросился вперед, что есть мочи. На одну ногу припадал, слышал топот погони за спиной, еще и новых впереди видал, да и по сторонам – но бежал.
И когда один конник уж прицелился рубануть Алешу на всем скаку – тот прыгнул. Прыгнул – и уцепился за деревянное крыльцо.
– Избушка-избушка, поворотись по-старому, как мать поставила! – взмолился юноша.
Резко развернулся теремок бабы-яги, хлопнул ставнями, разве что не подпрыгнул на куриных ножищах. И со ржанием отвернул конь людоящера, перепугался этакого дива.
– Чуфыр-чуфыр!.. – гаркнуло из-за двери. – Кто там ломится, кому жить прискучило?!
У Алеши екнуло сердце. Надеялся он, что это изба Овдотьи Кузьминишны, что лечила его осенесь. Да не свезло – по голосу судя, то сестрица ее.
Яга Ягишна, старая людоедка.
Вот уж верно – из огня, да в полымя. Мечи людоящеров – судьба незавидная, но и печь бабы-яги – не пряник медовый.
Потому отвечать он не стал – но и спрыгивать не спешил. К самоходной избе приближаться-то никто не смел – ни из русичей, ни из нелюдей. Трепетали перед ведьмой, в стороне держались.
Людоящеры, вон, хоть и жаждут за кагана с него голову снять – а все ж назад отъехали. Переговариваются теперь, решения ищут.
И покуда они его искали – налетели на них киевляне да черниговцы. Сражения-то никто не оканчивал, перерыва не объявлял. Увидали витязи мешкающих ворогов – и бросились рубить.
Тут уж людоящерам и не до Алешки стало. Отвечать взялись, тоже клинками замахали.
И вовремя – потому как дверь-то в избушку распахнулась, выросла на пороге косматая старуха. Повисшего на крыльце гридня увидала – и метлой шваркнула без лишних слов. Пальцы сами разжались, полетел Алеша в грязь, едва под куриную лапу не угодил.
– Ишь, нахальный какой! – фыркнула Яга Ягишна. – Не до тебя мне, оголец, живи покамест!
Подслеповато щурясь, баба-яга вглядывалась в синее небо. Выискивала там как бы звезду хвостатую – да только не звезду, а махонького старичка, колдуна Джуду.
Где он там запропал-то, старый черт?!
Тяжко приходилось Джуде. Все тяжелее и тяжелее было лететь. Силы заканчивались. Увесист слишком оказался богатырь, жирен и злобен.
И не отцеплялся, что бы Джуда ни делал!
– Отпусти, богатырь! – уже совсем жалобно взмолился колдун. – Отпусти, иначе оба разобьемся!
– Да что ж ты там лопочешь-то?.. – не понял ни слова Акъял.
Он тоже отчаянно искал выход из этакого положения. Думал и размышлял, морщил лоб. Битый час ведь уже в поднебесье витают! Силы почти закончились, руки омертвели, пальцы вот-вот отвалятся!
– Эй, бабай, на землю меня спусти! – закричал Акъял. – Слово дам, что не трону, не убью!
Жаждал по-прежнему батыр отомстить за Урмана и Тау, верных своих побратимов. Да только умирать ему ради мести хотелось не очень-то.
Жить ему хотелось. В Булгарию родную вернуться с почетом и славой. Богатым стать. Жениться, быть может, остепениться. Взять за себя дочь какого купца, а то вдову молодую.
Их после сегодняшней битвы много будет.
Только вот не прислушался к его словам Джуда. Он ведь тоже не понимал ни по-русски, ни по-булгарски.
Ровно с собакой говоришь.
Но слабели руки Акъяла все больше. Сабля казалась тяжелей свода небесного. Еще немного – и просто вывалится, упадет… а там уж дунет на него колдун, как на побратимов дунул.
Смерть придет позорная, бесславная. Придет День стояния, протрубит дважды Исрафил – и то-то стыдно будет Акъялу, когда отец спросит, какую гибель он принял. То-то стыдно будет, когда спросят Урман и Тау, прикончил ли он проклятого колдуна.
Такой гнев взял Акъяла при этой мысли, что решил он – пропадать, так уж вместе!
И пырнул Джуду саблей.
Крошечный старикашка заверещал, как заяц. Кровь заструилась по клинку – густая, темная.
Да только подохнуть-то он не подох. Насквозь его Акъял пронзил – ан живет, не помирает!
Только больно ему нешуточно. Повело летучего карлу сразу вбок, по бороде слюна потекла, изо рта словеса посыпались злые, матерные. Начал было воздуху в грудь набирать, чтоб отплатить батыру, да Акъял уж саблю выдернул… и сызнова ударил!
Полоснул колдуна теперь по горлу, выю перерезал. Забулькал Джуда, заклокотал, уже и не болтая, и не колдуя, а едва держась в поднебесье.
Поразило Акъяла, что он так живуч. Батыру уж самому-то выжить и не мечталось – он теперь о том лишь думал, чтобы колдуна с собой прихватить.
Еще раз рубанул! И еще раз! Жил Джуда, не помирал – только кровью сам покрылся, и Акъяла облил.
Страшно много ее оказалось в этаком крохотном человечке.
От боли у Джуды в голове помутилось. Проклиная Акъяла уже только мысленно, не владея языком и гортанью, он с остервенением думал, какой же этот богатырь все-таки глупый.
Трижды, семижды глупый! Почему он все понять не может, что не убить Джуду таким образом?! Быть ему теперь до гробовой доски калекой безгласным, уродом изрезанным – но жить он будет, покуда склянка не разобьется!
Ненавистный безумец! Превозмогая боль, отрешившись от всего прочего, выпучил Джуда глаза, закрутил ими, словно сова – и послал Акъялу проклятье страшное, проклятье смертное. Ударил тот в последний раз – и разжались руки батыра.
Полетел он вниз.
Только вот… в последний раз Акъял ударил не самого Джуду. Не хватило чуть-чуть замаха. Перерезала булатная сталь не шею колдуну, а бороду.
Разрубила седые волоса, как паутинку.
Охнул Джуда – и тоже полетел вниз.
Не умел он без бороды-то летать. Потому и отрастил ее втрое длиннее собственного роста, что колдовскую силу там сосредотачивал. Жизнь – в склянке заветной, могущество – в бороде.
Потому как мало у Джуды того могущества, если по чести. Так себе он колдун-то, слабенький. Но для подобного издревле есть одна хитрость – заключить силу в чем-нибудь одном. В палке волшебной, в кольце чародейном, а то вовсе в части своего же тела. Сотворить себе чудо-палец, чудо-глаз или, как Джуда – чудо-бороду.
И теперь, когда большую ее часть отрезал гнусный богатырь, полетел колдун камнем.
Акъял упал первым. Рухнул оземь уже мертвым, едва не сбив с ног какого-то воя. Тот аж закричал – ибо мало кто ожидает, что на голову может упасть батыр.
А чуть дальше и чуть позже упал и Джуда.
Только этот – все еще живой. Половину костей переломал при падении, но помереть и тут не помер. Даже постарался на спину грохнуться, чтобы не раздавить заветную склянку.
Теперь лежал карлик-колдун почти без бороды, окровавленный, с перерезанным горлом – и тщетно хрипел, булькал, за землю цеплялся. Вокруг бушевала битва, и не было никому дела до не способного даже умереть Джуды.
Есть еще возможность отчасти восстановиться, вернуть толику прежнего здоровья… Надо только выпить эликсир огня кундалини… То самое, что перелил Джуда в склянку, дарующую бессмертие… Жизнь сократится, он снова начнет стареть, зато снова сумеет ходить и летать…
Склянка… заветная склянка…
Руки почти не слушались. На одну наступил какой-то недоносок, и Джуда засипел от новой боли. В кисти хрустнули тоненькие косточки.
Но другая… другой он оттянул край халата… расстегнул потайной кармашек… взялся за скользкое горлышко… и то выпало из пальцев.
Джуда отчаянно перекатился на бок, дернулся к склянке… и тут на нее тоже наступили. Просто бегущий куда-то воин – даже не русич, кажется, а татаровьин.
Раскололась склянка. Вылилась черная жидкость – и тут же улетучилась черным дымом.
И с ним улетучилось последнее дыхание Джуды.
Когда к этому месту подбежала изба Яги Ягишны, колдун с Кавказских гор был уже окончательно, необратимо мертв. Успел даже слегка протухнуть, словно не минуту назад скончался, а несколько дней.
– Ишь ты! – крякнула старуха, высовываясь из окошка. – Эка тебя раздербанило!
Батоно Джуду ей стало даже чутка жалко. Все-таки давно знакомство водили, в милых дружках даже когда-то Джуда у Яги ходил, душенькой своей ее величал, в любви до гроба клялся.
Яга Ягишна, конечно, этому старому потаскуну воли не давала, лишнего не позволяла. Еще чего. Она девушка-то чистая, благонравная. За всякими шурами-мурами – это не к ней, это к метелкам-вертихвосткам разным.
Как вот Овдотья, стерва желторотая. Ишь, ишь, явилась тоже, не запылилась! Еще смеет тоже бабой-ягой себя кликать, сучка кривоногая!
Позабыв о мертвом Джуде, Яга вперилась злым взглядом в бегущую навстречу избушку. Почти такую же, как у нее самой, только почище малость, поновее, покрепче. Не столько ей лет еще, не успела подлинную древность обресть.
– Што, што, жива ли еще там, бесстыдница?! – прокричала Яга, грозя сухоньким кулачком. – И-и, как глаза-то твои не повылазили, на меня смотреть, да и не морщиться! Ишь, ишь!..
Из окна другой избушки высунулось лицо Овдотьи. Тоже баба-яга, тоже старуха, тоже седа и морщиниста, да и клык кривой из-под нижней губы торчит – но все ж не настолько страшная и жуткая, как названая сестрица. Была она для бабы-яги даже моложава – и злилась Яга Ягишна от того нестерпимо.
Без малого полтора века минуло с тех пор, как эти двое впервые увидали друг друга. Овдотья была тогда совсем юной девушкой, сироткой при злой мачехе. Та желала сжить ее со свету, да и не придумала ничего лучше, как отправить к бабе-яге – в услужение, мол.
Куда было деваться бедной девчонке? Пошла. Братик маленький плакал вслед, да что он мог поделать?
А Яга Ягишна в ту пору была еще не середульней, а младшей ягой. Старшей уже тогда была Буря, а вот середульней… середульняя незадолго до того преставилась. Только оттого Овдотья и осталась жива – лишняя клюка появилась, хозяйку дожидала.
Вот и взяла ее Яга Ягишна в ученицы. Как позднее сама Овдотья взяла в ученицы Василису.
А только плохо закончилось ученичество. Рассорились две ведьмы вусмерть. Пыталась Яга Ягишна даже убить девушку и молодость у нее похитить – да только сбежала та, еще и ступу с помелом угнала. Домчалась на ней до Бури, у той укрылась, у той окончила обучаться.
А с Ягой Ягишной с той поры и не встречалась ни разу. Только письмами иногда обменивались – злыми, едкими.
И вот – сошлись они на поле бранном, посреди сечи лютой. Сошлись в избах своих самоходных, чтоб расквитаться раз и навсегда.
– Што, девка, не вышло из тебя настоящей ведьмы?.. – заскрипела зло Яга. – Фыр, фыр, фыр!.. Чуфыр, чуфыр!.. Погоди, погоди, умоешься еще горючими слезами, умоешься!.. прямо сейчас умоешься!..
– Да уж не хуже тебя вышла! – крикнула в ответ Овдотья. – Ты почто сама с Кащеем связалась, старая?! Родилась скудоумной, скудоумной и осталась!
– А ты мне не указывай, не указывай! – заверещала Яга. – Молода ишшо, старшим указывать! Шмакодявка конопата!..
Избушки сходились все ближе. Скрипели дверными петлями, хлопали ставнями. Обе были сделаны по образцу той самой, первой, что создала себе когда-то Буря Перуновна, и обе не единожды уж меняли хозяек. Да и чинились не единожды, перестраивались чуть ли не наново.
Но древний живой дух хранили по-прежнему. Были не то чтоб шибко умны, но вполне толковы, расторопны. Человечью речь понимали. Приказов слушались, как вышколенные псы.
И за хозяек своих готовы были в щепки расколоться.
Высунувшись из дверей, приплясывая на крылечках скачущих избушек, ведьмы орали друг на друга и махали клюками. Две старухи в почти одинаковых собачьих ягах сцепились, как рассерженные сороки.
И уж как они принялись друг друга костерить, сколько грязи друг на друга выплеснули! Если кума куме на торгу меда с подмешанным дегтем продаст – и то такого не услышишь.
И плевали старухи из окошек, и дули крутили, и срамословили. А ведь силы-то в их словах немалые таились – каждое ложилось тяжелым камнем, каждое оборачивалось злым проклятием. Вокруг избушек аж облака вспенились колдовские – незримые, но ощущаемые. Кто ненароком слишком близко оказывался – сразу чуял, как жутко ему, как зябко, как хладно на душе.
Пыль летела во все стороны. И щепа мелкая. Когда вопли стали совсем злыми, избушки взялись биться стенками, налетать друг на друга, как дерущиеся петухи. Разве что те во время боя кричат во все горло, а эти деревянные чудища скрипели, да шелестели крышами.
И от этого было только страшнее.
Внутри избушек все ходило ходуном. Дребезжали заслонки печей, падали с полок чугунки и крынки, гремел скарб в сундуках. Выл и шипел кот Овдотьи Кузьминишны. Грохот поднялся такой, что не слышны стали даже крики самих ведьм.
И в какой-то момент изба Яги пнула избу Овдотьи особенно яростно. У той надломилась нога, она покатилась кубарем, роняя клочья крыши. Хозяйка тоже полетела вверх тормашками, заохала, запричитала.
Под торжествующие крики Яги ее избушка ринулась сверху, навалилась… и получила лапой в подпол. Тоже опрокинулась, тоже замахала лапищами… а из печи вылетел уголек. Овдотья-то свою еще утром затушила надежно, а Яга и всю-то жизнь была расхлябанной.
Упал в перевернутой избе уголек на потолок, залетел под стреху – а там-то солома торчала. Сухая, ломкая. Одной искры хватило, чтоб вспыхнула, занялась.
Совсем худы дела стали. Изба Овдотьи билась, как охромевшая курица, подняться не могла. Изба Яги хоть и выпрямилась, хоть и снова пошла своим ходом – да крыша у ней уже пылала. Сложенная из веток и соломы, она походила на огромный костер – и огонь уходил все ниже, жадно облизывал бревенчатые бока.
Избушка издала мучительный воющий скрип. Словно закричала от боли. Вот уж крыша провалилась внутрь… и вылетела из нее ревущая ступа. Чумазая, вся в саже старуха крутанула пестом, оттолкнулась от воздуха и ринулась ко второй избе.
Скрюченные пальцы заискрились, замерцали… да тут навстречу рванулась вторая ступа. Овдотья тоже поднялась в небо, тоже оттолкнулась пестом.
И загудело все, завертелось. Поднялся ураган. Шарахнулись песты друг о друга – и разлетелись ступы… но снова тут же столкнулись! С ненавистью закричали друг на друга бабы-яги.
Сегодня они сквитаются раз и навсегда.

Глава 40

Солнце клонилось к закату. До ночи еще далеко, но вечер уж подступил, в затылок дышит. Многие часы бушует битва под Костромой – без роздыху, без перерыва.
Соловей Рахманович по прозванию Разбойник сидел на высоком дубу, и глядел на побоище безучастно. Тоскливо было старику.
Долго он сегодня сражался. Утомился. Все нутро себе высвистел, разя русов направо и налево. И теперь вот забрался повыше, да и устранился на какое-то время, дал себе минуточку спокойствия.
Дерево-то не сразу он и нашел. Не так уж их и много на сем поле, а какие и были – поломали, порушили. Иные сшибли боевые махины горных карл, какие-то размолотил катающийся везде Кобалог. Одно, вон, вырвал с корнями Усыня, дерется им теперь с оравой ушкуйников. Один он всего остался из братьев – последний самый велет на Руси.
А Соловей, выходит, последний из Кащеевых воевод. Пали остальные трое.
Репрев пал, вожак псоглавцев.
Калин пал, хан татаровьев.
Тугарин пал, каган людоящеров.
Теперь, выходит, Соловью этим всем полчищем руководить-то. Сам-то светлый царь все в поднебесье парит, невесть чем там занимается. Раньше хоть молниями шарахал, а теперь вовсе знать о себе не дает. Словно это не за него тут кровь проливают.
А Соловей – он худой воевода. Малую ватагу ему дать, разбойничью – так он себя покажет. Это по нему. А многотысячное войско вести, в бой слать – то увольте. Читывал он ту книжицу заумную про македонского царя, да половины не осилил, а что осилил – то не запомнил.
Бредень же, помилуйте, помои словесные. Этих воев так ставить, а этих – эдак. Конных отдельно, а пеших отдельно. Шалапугами под строго нужным углом тыкать. Будто даже набитому дураку не ясно, что побеждает тот, кто превозмогше телесно и духовно, а не это вот все баламутное.
Соловью только про слонов интересно показалось. Даже пожалел, что так и не собрался, не сходил в индийскую землю, на отцову волшебную родину. Теперь уж и не выйдет сходить – устарел, песок сыплется. Еще пара годков – и совсем бы он в этот поход не пошел, остался бы дома, у печки.
Тяжко вздохнув, Соловей положил на колени гусли-самогуды. Тронул струны, завел мелодию грустную, жалельную. Поплыли над полем печальные трели, и словно трава поникла горестно.
Любил Соловей музыку-то. И петь любил, и играть. Таланами сызмальства был одарен.

Когда я в лесочке вел вольную жизнь, 
Свободно парил, словно птица, 
Не ведал в душе никаких я кривизн, 
Но встретилась тут мне девица… 

– Забаву вспоминаешь? – окликнули его снизу. – Сколько лет-то вдовствуешь уж?
Соловей поднял пальцы со струн. Самогуды умолкли. Очень медленно старик перевел взгляд и уставился единственным оком на стоящего под деревом богатыря.
Тоже старика, немногим моложе самого Соловья. Сколько там разницы-то между ними – двадцать лет, тридцать?.. Когда на столетия счет идет, такие мелочи уже несущественны.
– Сызнова встретились, Соловейка, – невесело произнес Муромец.
– Теперь-то уж одному из нас точно не жить, Илейка, – угрюмо ответил Разбойник.
В памяти Соловья сразу всплыл Киев. Жаркий летний полдень. Орущие, глумящиеся рожи. Жадный взгляд князя Владимира. Того, что Красное Солнышко.
И тычущий его в бок Илья: «Ну-тка, Соловей, свистни-ка в четверть силы, повесели честной люд…»
Давно эти двое враждовали. Еще когда молодой Илья Иванович был не богатырем, а только мужиком-деревенщиной. Встретились впервые на реке Смородинке, когда Соловей в засаде сидел, путников подстерегал. Тоже еще молод был. Впервые они тогда и сразились – в первый раз, да не в последний.
Лишил в тот день Илья Соловья глаза, привез князю Владимиру на потеху, славу себе той победой стяжал. Да только не убил, как потом баяли. Держали Соловья сначала в цепях, потом отправили в погреба, да там и забыли.
А Соловей ничего не забыл. Спустя многие только годы сумел выбраться, спастись – уже при Ярославе, когда Илья Иванович тоже где-то странствовал, почитаемый многими за мертвого. Постаревший, но все еще крепкий, разбойник-полувелет со временем снова набрался сил, снова обрел свой чудесный посвист, да и приютился в конце концов у царя Кащея.
Ему стал служить верой и правдой.
– Спрашиваешь, сколько лет я вдовствую? – задумчиво спросил Соловей. – Много. Сам сосчитай, коли желаешь. С того самого дня ведь и вдовствую, как мы с тобой в Брынском лесу встретились. Всех я в тот день потерял – и жену, и детей, и брата молочного.
– Ты меня в своей горькой судьбе не виновать, – ответил Муромец. – Сам знаешь, что не мирных лесовиков я тогда истребил, а шайку разбойничью.
– Моя семья тридцать годов держала те леса, – произнес Соловей безучастно. – Не монасями жили, конечно. Всякое бывало. Но это были наши земли – по праву первого занявшего. И что было делать с теми, кто в них вторгался – мы сами решали.
– Сурово очень вы решали-то. Всех в землю клали. На два вершка земля кровью пропиталась.
– Не всех, положим. Тебя ж не положили. Я тебе даже побрататься предлагал. А ты мне стрелой ответил.
– Положим, стрелой я тебе не сразу ответил, – возразил Илья. – Я тебе отказом ответил, потому не собирался с душегубом брататься. А вот когда ты меня свистом к земле пригвоздил, да чуть дух из тела не вынул – ну тогда и я стрельнул. Но да что уж теперь-то. Всякое бывало. Кто старое помянет, тому глаз вон.
– А кто забудет, тому оба, – добавил Соловей. – Давай-ка еще разок поиграем, старинушка, разомнем косточки, пока в гробы не положили.
Он резко выпрямился, отбросил самогуды, вцепился в ветку ногами и правой рукой… а пальцы левой сунул в рот.
Свист!!! Такой страшной силы издал свист Разбойник, что ушел Муромец в землю по самые колени. Разметало седые волоса, завьюжила борода, а в глазах потемнело, как в бурю. Соловей сейчас не сдерживался, не вполсилы свистел, как зачастую – а в самую полную мощь.
Вокруг дуба все повымерло. Попадали бьющиеся не так и далеко черниговцы и людоящеры. Полетели с неба жлезнокоготные коршуны. Замерла без движения шуликунская печь – из ее нутра выдуло злое колдовское пламя. Сама земля взрывалась и трескалась, точно вспарывали ее невидимыми сохами.
Илья Муромец медленно вытащил одну ногу. Сделал шаг. Вытащил вторую. Сделал другой шаг.
Тем временем первая уж снова увязла. Богатыря словно придавило небесным сводом, и кожу едва не срывало с лица. Соловей свистел во всю грудь, щеки его раздулись, глаза налились кровью, и сам он только что не падал с ветки.
– Постарел ты, Илейка! – выкрикнул он, переводя дыхание. – Теперь тебе против меня не сдюжить!
– Так и ты ведь тоже постарел, Соловейка! – откликнулся хрипло Муромец. – Надолго уж тебя не хватает!
Соловей торопливо набирал в грудь воздух. Он действительно не мог теперь свистеть по три, по пять минут, как в молодые времена. Дряхловат стал, сед, морщинист. Долго живут полувелеты, да только вечной юностью не обладают.
Единственный глаз слезился. Был когда-то Соловей зорок – орлу на зависть. Сейчас он еле разбирал, кто там стоит под дубом. Больше по голосу Муромца и узнал – тот с веками почти не переменился.
Сделав глубочайший вдох, Разбойник снова свистнул во всю ивановскую. Снова примяло траву и заложило уши сразу тысячам. Полетел, кувыркаясь, к земле змий летучий – и страшно кричали сидящие в колеснице татаровья.
Пригнулся Муромец на сей раз, зашатался. Страшно его ударило этим свистом. Булавой по темени – и то мягче б показалось.
Упал богатырь на колени. Припал к сырой земле, сгреб зелень весеннюю. Заскорузлые пальцы сжались так, что ногти в ладони впились. Услышал Илья как будто в голове голос – да такой гулкий и раскатистый, словно гора речь обрела.
Был то всего лишь отзвук, воспоминание. Давно в могиле этот голос. Сам Илья его похоронил, сам крышку гроба задвинул. Но сейчас он вдохнул поглубже, почувствовал снова запах корней травы-шептуна и ощутил безмерную силу.
Свист Соловья словно стих, отодвинулся куда-то за грань слышимости. А вместо него пришло спокойствие.
И глубинная древняя мощь.
Поднялся Илья Муромец на ноги. Выпрямился. Ни меча не было у него, ни палицы – просто голыми руками обхватил дуб столетний. Всунул пальцы в кору, как в трухлявый пень, крякнул… и вырвал дерево с корнями!
Триста пудов поднял над головой! Ствол, который и не объять было!
Поднял – и стряхнул с него Соловья, как гусеницу с веточки.
Шлепнулся старый полувелет с шестисаженной высоты, застонал от боли. Упал рядом вырванный дуб, землю тряхнул. Не торопясь взял Илья Соловья за шкирку, вскинул в воздух.
– И вправду Святогор с тобою силой поделился?.. – выдохнул тот. – Эх-ма, нашел с кем!..
– Мудрый он был, – ответил богатырь. – И добрый. Не тебе чета, полувелет.
– Да уж куда мне до него… – прокряхтел Соловей. – Что ж, убивай меня теперь… Тогда не добил – теперь уж закончи… Изведи велетов на Руси окончательно…
– Не убью, – тяжко вздохнул Илья. – Слово я давал Святогору – не трогать ваших. Ты хоть и полукровка, но отпущу. Только и ты слово дай, что уйдешь, да больше вредить никому не будешь.
– Что же, даю, – охотно согласился Соловей. – Слово дать – это можно. Только не богатырское оно у меня, а так просто. Не серчай уж на меня, убогого.
Очень медленно разжал Муромец пальцы. Отпустил старого разбойника живым. Закряхтел тот, потирая горло, прищурился единственным глазом и повлекся к речке, к накатывающим на берег волнам.
К Илье тем временем подбежали два отрока – да не порожними, а с грузом. Один почтительно подал запасную сброю – меч булатный, булаву тяжелую, лук с полным тулом стрел. Другой, пыхтя от натуги, волок два железных копья, да еще лошадь за собой вел, такими же копьями груженную. На лошади же висел и огромный деревянный щит, обтянутый кожею.
– Илья Иваныч, уф!.. – сбросил груз паренек. – Насилу сыскали тебя!..
– Благодарствую, молодцы, – склонил голову старик. – Благодарствую. Теперь…
Уши резко заложило. Отошедший уж на полсотни саженей Соловей развернулся и полоснул острым звуком. Так плотно сжал губы, так тоненько засвистел, что мало кто и услышал.
Но уж те, что услышали…
Самого Муромца отбросило. Точно конь лягнул со всей дури. Тут же отшвырнуло и отрока справа – он пролетел по земле и упал со свернутой шеей.
А отроку слева пришлось хуже всех. Он был без кольчуги, в одной полотняной рубахе – и ему просверлило живот. Из глаз хлынула кровь, и совсем юный еще паренек перестал дышать.
Соловей прервался, стал набирать в грудь воздух. Но Илья Муромец уже поднимался, уже выносил из-за спины лук – и не успел полувелет снова свистнуть, как сошла с тетивы стрела.
Она вонзилась точно в глаз. Второй, уцелевший.
И вышла из затылка.
Соловей Рахманович зашатался, охнул чуть слышно – и повалился на песок. Лизнула его волна – и отпрянула поалевшей.
– Не я первым слово порушил, – мрачно молвил Муромец.
Он поглядел на отроков. Мертвы оба.
И за что, главное? Что они ему сделали, чем обидели?
Верно говорят, что старого разбойника только могила и исправит.
Горевал над убитыми богатырь недолго. Сегодня такие тьмы народу погибли, что еще двое – как пара дождинок в озере. Подхватил Муромец одной рукой вязанку железных копий, да приставил ладонь второй ко лбу, поглядел на небо.
Вон он, громогласный. Летит. Буйствует. После того, как Демьян Куденевич погиб, Горыныч Змей крепко раздухарился. В одиночку столько шороху наводит, сколько целое войско не наведет, гад огнедышащий!
Давненько Илье Муромскому не доводилось с Великими Змеями-то ратоборствовать. Годов так сто уж не встречался ни с одним. Да и тот, что был сто… нет, все ж девяносто годов назад… был мелким и хилым. И не здесь Муромец его встречал, а в далекой земле черноногих.
А этот – здоровенный. Матерый. Размерами, пожалуй, не уступит тому чудищу, что Добрыня когда-то завалил. Да еще и о трех головах, что даже для Великого Змея – несуразица.
Биться с этими ящерами – задачка зело тяжелая. И молодого-то одолеет далеко не каждый. А уж этакую громадину победить – богатырем из богатырей быть нужно.
Его ж стрелы не берут, мечи не секут. Лапой ударит – смерть. Хвостом взмахнет – смерть. Зубами клацнет – смерть. А про огонь в пузе и говорить нечего.
Илья с самого начала битвы видел, понимал, что Горыныч – на нем. Кому другому? Хорошо постарался младой Демьянушка, многое сделал, долго на себя этот страх оттягивал – да не продержался до подмоги, не выдюжил.
А ведь Илья все это время к нему пробивался, на парящего в небе Змея поглядывал. Да только Горыныч то тут пролетит, то там – и все на крыльях. А Муромец – верхом, да не по ровному полю, а через толпы и толпы. И все к нему, все к нему – словно он палицу медом смазал. Так и искали, так и бросались наперерез.
Сначала бабушке Овдотье пособлять пришлось – иначе Лихо-Злосчастье и безо всяких Горынычей тут всех бы положило. Потом князя Владимирского выручить нужно было – иначе обезглавила бы татарва рать единую. Теперь, вот, со старым знакомым повстречался, сызнова на дубу сидящим. Словно в те былинные времена на часок воротился.
Но дальше уже мешкать – гибель для всех. Вон он как раз, Горыныч, сюда летит, зубами в воздухе клацает. Словно барбос дворовый муху ловит.
Не муха это, конечно. Не похужели глаза с годами, был Муромец по-прежнему зорок, словно в юности. Видел отчетливо, что вьется вокруг голов Великого Змея златоперый сокол. Встопорщенный весь, из хвоста несколько перьев выдрано, но задиристый донельзя.
А уж быстрый какой! Верно, ни одна птица на свете так скоро не летает, как меньшой из Волховичей – Финист Ясный Сокол.
И вел он Горыныча прямиком на Муромца.
Трехглавая тень делалась все больше, подлетала все ближе. Илья взял коня под уздцы и отошел к самой воде, почти коснулся сапогами набегающих волн. Неторопливо снял с крючка на подпруге щит и погрузил его в воду. Дождавшись, пока вымокнет, расставил ноги пошире, врыл ступни в песок, взялся покрепче за железное копье, прицелился…
Воздух прочертило черной вспышкой. Богатырь вложил в бросок всю силу, всю древнюю Святогорову мощь – и Горыныч словно врезался в стену.
– ГРАААММХХ!!! – выдохнули все три головы.
Крылья-паруса истошно забили. В грудь ударило так, словно с размаху пнул великан. Потеряв из виду сокола-оборотня, Великий Змей заметался, закружил на одном месте… и ему в бок садануло вторым копьем.
Первое шкуру не пробило. На груди Змея Горыныча сходилось сразу три шеи, смыкались сразу три хребта – и чешуйки переплетались там, как звенья булатной кольчуги, были прочнее любых зерцал.
Но на боках броня была чуть мягче. И второе копье пронзило ее, вошло на добрую треть.
Горыныч страшно заревел. Он бешеным взором окинул стоящего внизу человечка – и ринулся на него. Пасти распахнулись, и пламя пошло лавиной, всесжигающим бурным потоком.
Муромец что есть сил швырнул третье копье – и отбросил остальные. Вместо них он с резкого наклона подхватил щит – и спрятался под ним.
Мигом спустя его окатило огнем. Вода вскипела, исходя паром, а песок заискрился. Щит тоже вспыхнул – но скрывшийся под ним богатырь уцелел.
Горыныч пронесся над ним, как буря. Вздымая столбы пыли, он пошел дальше – а Муромец за его спиной скинул щит, поднял четвертое железное копье – и метнул вослед.
На сей раз Змей закричал так, что содрогнулась земля. Там, внизу живота, чешуи были особенно мягкими – и копье вонзилось на две трети длины, дошло до самых кишков.
Боль пронизала все громадное тело. Крылья словно застыли, Горыныч накренился, теряя высоту, теряя равновесие. И выправиться он уже не успел – слишком близко оказалась земля.
Десятисаженный змей рухнул с ревом, с грохотом. Борозду пропахал такую, что вековые дубы можно сажать. Добрых три дюжины хоробров передавил бронированной тушей.
Однако издохнуть даже не подумал. Раны и падение сделали Горыныча лишь злее. Стократ злее. Он поднялся на все четыре лапы, саданул страшным хвостищем, смахнув еще с дюжину человек, и изверг такое пламя, что чертям бы жарко стало.
Его окружило огненным кольцом. Три головы сеяли смерть щедро, без разбору – и никто не мог даже подобраться, даже подойти к ревущему чудовищу. Не зная, как тут взлететь, не имея простора для разбега, Змей Горыныч просто пополз по бранному полю, оставляя за собой горелую полосу.
Сейчас он даже никого не жрал. Просто убивал всех, кого видел.
– ГДЕ ТЫ, ЧЕЛОВЕЧИШКО?! – оглушительно ревел Великий Змей. – ПОКАЖИСЬ, НЕ ПРЯЧЬСЯ!
– Я здесь! – был ему ответ Муромца. – Выходи на бой, змеище!

Глава 41

Велет Усыня почуял усталость. Легкую пока совсем – но усталость.
Немыслимое дело. Небывалое. Он же велет. Велеты не устают, верно? Маменька говорила Усыне, что велетам усталость неведома. И батенька говорил то же самое.
Батенька сильный был, крепкий. Реки целые запруживал. Брал такой толстый длинный канат, привязывал к нему бревна – получались «усы». Этими-то усами он в одиночку мог реку перегородить, затор сделать, плотину. Когда доброго дела для – пашню там полить, еще чем-нито помочь, – а когда и скверное творил – ладьи сокрушал, села затапливал.
Велеты – народ буйный, от земли сырой, да от неба бескрайнего. Благо и худо толком не разбирают – что им хорошо, то и ладно. Таковы же, говаривают, предки древние были, да только того Усыня не знал, своими глазами не видал.
Хотя братья его и вовсе о таком не слыхали. Горыня среди них самый большой был, а Дубыня – самый сильный, зато Усыня – самый смекалистый, самый толковый. Маменька их общая ему чаще всех сказки сказывала, о старых временах рассказывала.
Когда-то по земле ходили великаны. И с неба когда-то тоже спускались великаны. Сходились великаны земные и небесные – и порождали велетов. Не таких больших, как великаны земные, и не таких сильных, как великаны небесные – но тоже крепких, ладных.
Мельчали, правда, велеты от поколения к поколению. Разрежалась великанская кровь, истаивала великанская сила. Даже полувелеты стали появляться – настолько уж крохотны иные стали.
С людьми почти что поравнялись.
А теперь вот Усыня устал. Утомился. Целый день мечом махал, людишек рубил – вот и показался предел даже велетовым силам.
Ну да оно ничего. Ничего. Людишки-то, они, поди, еще сильней устали. С ног скоро повалятся, поди. Маленькие они, людишки-то. Хилые. На них обычно дунь – так с ног и валятся.
То ли дыхание у Усыни такое мощное, то ли такое смердючее.
Сейчас велет бился с шестерыми разом. Одни с мечами, другие с топорами – только так он их и различал. Хотя был еще и особливо толстый, плечистый, в золоченом шлеме, с белыми волосами и бородой. Усы тоже красивые, длинные – почти как у самого Усыни.
И крепкий для человека. Хорошо держится. Усыня уж разок задел его мечом-то вскользь – думал, совсем убил.
Да он поднялся. Не менее чем воевода, вестимо. Поднялся и снова орет что-то, велит остальным его, Усыню, на рогатины вздеть.
Обидно очень. Что он им сделал?
Усыню постепенно теснили. Все-таки когда людишек очень много – они и велету опасны. И устал он. Меч уже скользит в ладонях – рукоять вся потная.
Большой меч-то. Тяжелый. Старая работа, горные карлы ковали. Еще не для Усыни даже, а для батеньки покойного.
Батеньке Горыни они тоже оружие сковали. Секиру. И батеньке Дубыни. Только Дубыня свою потерял, так что ему потом новую сделали. Только уже не такую хорошую.
Жалко, что потерял.
Отступал Усыня под натиском. Все дальше к бережку отходил. К водичке прохладной. Он водичку-то любил всегда. Сызмальства купаться нравилось, в волнах плескаться, рыбку руками ловить. То-то братцы и маменька радовались, когда Усыня на бережок вылезал, по сому в каждой руке удерживая. А то щучку, налима или рыбу-белугу.
Эту, правда, уж не в одной руке. Большая очень. С самого Усыню почти размером.
Вон, плещется что-то в речке-то. Сверкает. Может, как раз рыба-белуга?.. Или карасей косяк? Вот бы наловить к ужине…
Хотя не до того сейчас Усыне. Наседали на него хоробры все сильнее, рогатинами тыкали.
Как медведя травили.
И все больше их становилось, все новые подбегали – с гиканьем, криканьем, улюлюканьем. Обступали со всех сторон, уж и меча в полторы сажени не пужались.
По счастью, вылезла для Усыни помощь из самой воды. Ватага караконджалов в пятнадцать голов. Они на берег-то обычно не вылезали, но коли из русов кто неосторожно близко подходил – выпрыгивали, утягивали. Тоже их немало сегодня погибло – в самом начале-то сотнями исчислялись, а теперь, гляди-ка… эти последние, пожалуй.
Но Усыне и их хватило, чтоб передышку взять малую, пот со лба утереть, с новыми силами мечом замахать. Рубанул наискось – и сразу четверых вывел. Одному копье перерубил, второго на острие насадил, третьему живот располосовал, четвертому ноги отсек по самые колени.
– О-го-го, э-ге-ге!.. – обрадовался Усыня, ногами топая.
Караконджалы тоже возбудились. Закрякали, захлюпали, людей хватать принялись. Когти-то у них порядочные – прямо шпоры на руках, колючки острые.
На славу дело пошло.
Но тут воды Итиля вздулись, забурлили – и появились из-под них горящие жарким светом плавники. Следом показались и лица – да только не человеческие, а рыбьи.
– Морские богатыри!.. – взвизгнул какой-то караконджал.
Не ошибся. Река на краткие мгновения будто закипела, волны хлынули на песчаный берег, разлились – и оставили три дюжины людей-рыб в золоченой чешуе.
Могучие рыболюды потрясали трезубцами. От самого Русского моря приплыли они, Придонным Трактом. Древней дорогой, что способна вывести в любое море, реку, озеро, пруд и даже колодец. Из кувшина с водой может водяной показаться… правда, тут уже разве что руку просунет.
И сейчас они вышли со дна Итиля. Вышли – и сразу вступили в бой. Вначале с караконджалами, исконными своими супротивниками. Потом и с Усыней, удивленно моргающим велетом.
Морские богатыри сразу же переломили ход сражения. Царь Водан отправил людям в помощь немного своих гридней, да зато самых лучших, самых отборных.
Переднюю дружину послал.
И были они хороши. Куда как хороши. Каждый бился за троих, за пятерых. Не роняя ни единого слова, с подлинно рыбьим равнодушием они орудовали трезубцами – и насаживали на них супротивников пучками.
Воевода Дунай аж присвистнул, увидев такую подмогу. Поразился, конечно, – да и кто бы не поразился на его месте? Но сегодня поразительного все повидали уж столько, что удивляться давно устали.
Довольно и того, что эти новые чудища не Кащею пособляют. А кто уж они такие, откуда взялись – то дело десятое.
И вкупе с новыми соратниками, воспрянув снова духом, владимирцы и рязанцы сбросили караконджалов обратно в Итиль. А потом набросились на громилу-велета – и дружно его сразили. Истыкали с одной стороны копьями, а с другой – трезубцами.
Рухнул Усыня, сын Крутоуса, – и не встал уже. Омыло водой труп последнего велета.
И с небес шарахнула молния.
Не такая, конечно, как во время грозы бьют. Поменьше, послабее. Но тоже страшная, убийственная. Двух хоробров кончило на месте, а остальные врассыпную бросились.
То подлетел на огненном змие сам царь Кащей. Совсем немного не поспел, чтобы Усыню выручить. И полосовал теперь сверху перуном, гонял по полю его убийц.
Не желал Кащей смерти этих трех братьев. Они ведь и впрямь были самыми последними. Больше велетов не будет.
Конечно, их и так бы больше не было. Без женщин им никак не расплодиться, а последней велеткой на свете была их мать. Родила трех сыновей от трех разных отцов – и на том все.
В летучую колесницу вонзился трезубец. Едва постромки не перерубил. Кащей окинул морских богатырей ледяным взглядом и натянул поводья, поднялся выше. Окинул взором сражение, оценивая его ход.
Не лучшим образом битва идет. Русичей явилось так чрезмерно, что они почти сравнялись числом с Кащеевым войском. Без Вия, без подмоги из Нави и с самого начала-то было тяжелей, чем задумывалось. Лихо-Злосчастье дало перевес – да изгнала его младшая баба-яга, неразумная колдунья, вставшая на сторону людей.
Кащей все равно превосходит противников. Рассчитывая положение, он видел, что верх в итоге будет за ним. Но войска он потеряет слишком много. Уже потерял больше, чем предполагал допустимым.
Полегли все воеводы. Оставил бой Великий Тодор. Мертвы велеты. Ссадили наземь Змея Горыныча. А к русичам еще и подмога пришла, богатыри морские.
Конечно, три дюжины рыболюдов погоды не переменят. Общая сила все еще легионами исчисляется. Десятками тем. Сотнями тысяч.
Но это все же подмога. Не Кащею, а его врагам.
Значит, он тоже должен дать своим подданным подмогу. Благо трупов теперь на поле несметно. А Кащей закончил чертить фигуру о трех углах, внутри которой растопырится Десница Чернобога.
Кащей достал нож и взрезал оба запястья. Встряхнул пальцами – и брызнули во все стороны капли черной крови. Повисли в воздухе, померцали – да тут же и растворились. Сверкнул в небесах чертеж огромных размеров – тот самый, что рисовал Кащей колесницей. Хлынула из него незримая пелена – и землю накрыла.
А Кащей равнодушно заговорил:

Наузами кощными, 
Чарами темными, 
Присухами Навьими. 
Кровью предков чистою, 
Кровью колдуна черною, 
Упыри и упырицы, вас заклинаю. 
Силой Огня Небесного – заклинаю. 
Силой Огня Земного – заклинаю. 
Силой Огня меж Небом и Земью – заклинаю. 
Духи-дивии, духи-навии, 
Словом Вещего заклинаемы. 
Вы слетайтеся, собирайтеся, 
Коло посолонь направляйтеся. 

С последним словом весь мир как будто вздрогнул. Явь и Навь как будто соприкоснулись на мгновение. Встретились взглядами.
И на поле боя стали оживать мертвецы.
Они поднимались по обе стороны. Сотнями. Тысячами. Тьмами. Окровавленные, изрубленные, утыканные стрелами. Иные без рук, без ног, без голов даже.
Целый легион мертвецов. Несметное войско ходячих трупов. У кого оба глаза были на месте – то пустые, холодные. И от каждого тянулась будто незримая нить.
А сходились эти нити в костлявой длани Кащея.
Он дернул ею – и все мертвецы разом дернулись. Взмахнул другой рукой – и все мертвецы руки подняли. Стиснул рукоять Аспид-Змея – и полчища мертвецов схватились за оружие.
– Хек. Хек. Хек, – сухо произнес Кащей.
Внизу все переменилось резко и страшно. Бесчисленные умертвия не особенно были толковы и двигались сумрачно, как калечные, но численность возмещала все с лихвой. Да и повторной смерти они не боялись, а клинки и стрелы их просто дырявили.
Бывшие соратники, бывшие собойцы обернулись против своих. Безжалостно нападали на тех, с кем только что еще сражались плечом к плечу.
А ведь и прежние-то Кащеевы вои никуда не пропали, далеко не закончились еще ни татаровья, ни людоящеры, ни псоглавцы. Дивиев немало тоже осталось – отнюдь не всех сумели во рвы загнать, на колья насадить.
– И-хи-хи-хи-хи!.. – заверещала счастливо Яга Ягишна, видя мертвецкое столпотворение. – Ай да Кащеюшка, ай да красавчик!.. Чаво сотворил, чаво учудил! Сто тышш мертвецов одним заклятием поднял!
– Чему радуешься-то, дура старая, окаянная?! – закричала на нее Овдотья Кузьминишна, подлетая сбоку. – Совсем из ума выжила, рехнулась?! Я вот тебе сейчас!..
Две бабы-яги уж добрых полчаса кружили друг перед другом. Ревущие ступы вихлялись и ходили ходуном, а всклокоченные старухи махали пестами, да сыпали молоньями. Аж искры летели из глаз – с таким остервенением они друг друга колотили.
Воздух исчертило дымными следами. Ступы налетали, сближались на долю секунды, старухи-всадницы били пестом по песту – и снова разлетались, новый круг описывали.
Сестры-ведьмы рассекали небеса, словно лихие витязи. Носились с бешеной скоростью. Уже несколько птиц разлетелись на перышки, оказавшись на пути той или другой ступы.
– Попадешься ты мне, попадешься!.. – кричала и бесновалась Яга Ягишна. – Догоню-у-у-у!.. Схвачу-у-у-у!..
Овдотья Кузьминишна и не удирала. Сама искала до названой сестры добраться, молниями ее пожечь, пестом с размаху охерачить. Давно было нужно этой людоедке укорот дать. Зажилась она в своих дремучих лесах, руки уж по локоть в крови выпачкала.
Да все не удавалось никак подгадать. Слишком быстро обе мелькали, не получалось точно ударить.
Но вот, кажется, удачный момент. Овдотья Кузьминишна прищурилась, примерилась и завертела пестом, заклубила. Ветер подняла, смерчик призвала. Не отрывая взгляда от ступы сестры-врагини, баба-яга распустила волосы и забубнила-забормотала:
– Создай мне Страх-Рах семьдесят семь ветров, семьдесят семь вихоров, ветер полуденный, ветер полуночный, ветер суходушный, которые леса сушили, крошили темные леса, зеленые травы, быстрые реки!..
Ледяной вихорь дохнул на Ягу, подхватил ее ступу, закрутил, словно перышко. Та еле удержала равновесие, едва-едва не выпала наружу. Она замахала пестом, отталкивая ведьмины кружева, утишая ветер – но пока это делалось, Овдотья уж подлетела, уж насела на сестру. Теперь она ударила пестом метко – и пробила в стенке дыру.
Ступа Яги затряслась, запыхтела. Из пробоины пошел черный дым – хотя чему там дымить-то было, самой старухе?
– Ах ты ж стервь патлатая!!! – истошно завизжала Яга, посылая в пест Овдотьи порчу.
Тот хрустнул. Литой железный пест – и надломился, как ржавый гвоздь. Ступы с размаху столкнулись – и пошли вниз, стали обе терять высоту.
Но Овдотья Кузьминишна держалась лучше. Со сломанным пестом было проще, чем с пробитой ступой. Она тоже падала, но медленнее.
И осыпала названую сестру снопами молний.
Другую бабу-ягу они почти и не жгли. Так, искры блескучие. Но внимание у той рассеивалось, в глазах рябило – и падала она все быстрее.
– А ну, обожди-кось!.. – прохрипела Яга Ягишна, хватаясь за борта.
Она словно подтянула ступу кверху. Не руками, понятно, а силой воли, ведьмачеством. Та чихнула, фыркнула – и чуть поднялась. Снова поравнялись две старухи, встретились лицом к лицу – и вскинула Яга со дна берестяной туесок.
– Глянь-ка на смертушку свою, дура! – злобно прошипела она и вытащила из туеска… василиска.
Крошечного совсем. Чуть побольше цыпленка. Но был то уже самый настоящий василиск.
И едва старуха сдернула с его головы колпачок, как сверкнули страшные очи.
Мельком только и увидала их Овдотья Кузьминишна. Краем взгляда. Но оказалось этого довольно, чтоб заметалось в груди сердце, чтоб пошел по телу мертвенный хлад…
Быть может, гибелью это и не кончилось бы. Не чернавка все-таки василисков взгляд встретила, не боярышня, а самая настоящая баба-яга. И пусть даже молодехонький, недавно вылупившийся василиск особенно убийствен, особенно сильно кипит темной силой – могла оправиться еще Овдотья Кузьминишна, могла очухаться.
Только Яга Ягишна ей этого не позволила. Покуда шаталась врагиня, пока была не в себе – подняла она пест, да и шваркнула той по темени.
Со всей вековой ненавистью.
И вот тут уж баба-яга там или не баба-яга – а в первую очередь была Овдотья хрупкой старушкой.
Хватило ей того удара, чтобы упасть замертво.
– Их-хи-хи-хи-хи-хи-и-и-и!.. – залилась хохотом Яга, глядя на летящую вниз ступу.

Глава 42

Змей Горыныч чуть слышно порыкивал, пофыркивал. Бок и живот изрядно болели. В них засели железные занозы. Тянулся он гибкими шеями, пытался достать, вырвать – да не хватало длины.
А лапы и подавно коротки. Были бы здесь скотники – дело другое.
Беззаботно все-таки жилось Горынычу у Кащея. Сотня человеков за ним ходила. Кормили, мыли, чесали. Любой его каприз исполнялся точь-в-точь.
Громадный зверь полз по бранному полю, рвал и жег людей дюжинами, но видел перед собой только одного. Заразу, которая сшибла его с небес. Крупного по меркам двуногих, толстого. С белыми волосами и острой железной шапкой.
Ублюдка по имени Муромец.
– ИДИ СЮДА, ЧЕЛОВЕЧИШКО!!! – страшно ревели три головы хором. – ПОКВИТАЕМСЯ!!!
А Илья Муромец и не прятался. Стоял себе спокойно на берегу, рядом с вонзенными в песок копьями. Одно поднял как раз, потрясал им, нацеливаясь в чешуйчатое горло. Другую руку склонил, готовился схватить лежащий в воде щит.
Дерево и кожа успели снова вымокнуть.
Змей Горыныч тоже это понял. Не подойдя слишком уж близко, он изогнул шеи, да наклонил головы так, чтобы полыхнуть с трех сторон разом. Но не спешил, следил за железной занозой. Швырнет ее богатырь – так успеть надо отклониться.
Почуял на себе уж Великий Змей, с какой силой этот человечек кидает копья. Бронь-башни горных карл их так не мечут.
Если горло вот так пронзит – то навылет.
Но и Муромец видел, что убить за раз сможет только одну голову. А у Змея Горыныча их три. Две другие его изжарят или сожгут – мокрый щит даст всего секунду или две.
И потому бросать копье он не спешил. Ждал, чтобы Горыныч ударил первым. Когда он огнем дышать зачнет – застынет ненадолго, в уязвимом положении окажется. Можно будет копье кинуть, а самому защититься, да тут же и новое подхватить.
И вот так, следя друг за другом, ожидая каждый хода противника, богатырь и Змей простояли с четверть минуты. Моргнуть оба боялись, с места сдвинуться, шелохнуться лишний раз.
– Так что ж, змеище, биться будем, или в гляделки играть? – негромко спросил Илья.
– Биться, – дала ответ правая голова. – Но перед смертью ответь мне, человечишко! Ты ли тот Муромец, что был побратимом богатыря Добрыни, сына Никиты?!
– Я самый и есть! – крикнул Илья.
– А известно ли тебе тогда, что сотворил твой побратим с моим отцом и матерью?! – прошипела голова средняя.
– Известно. То было великое деяние.
– ВЕЛИКОЕ?! – проревели все головы разом.
– Так ты называешь убийство и предательство?! – добавила средняя.
– А как мне еще это назвать?! – повысил голос богатырь. – Или неправду говорю?! Или не было этого?!
– А ты там был?! А ты это видел?! – рявкнула снова средняя.
– Отчего ж не видеть? – степенно спросил Муромец. – Был. Видел. Пособлял даже. Мы все пособляли – и Алекса, сын попа цареградского, и Колыван, и Дюк, и Михайло Потык, и Михайло Хазарин, и Михайло Данилов, и Чурила-красавчик, и Сухман, и боярин Ставр, и даже старого Микулы дочки – Настасья с Василисой. Великий поход был. Но основная заслуга – она за Добрыней. Его подвиг, его деяние.
Змей Горыныч невольно заслушался. Та давняя история, те события на реке Почайне… всю жизнь они его тревожили, спать спокойно не давали. Многое он о них выяснил, много подробностей разузнал – а вот только живого свидетеля допрежь не видел.
Немного их ведь и было, свидетелей-то. А к тому времени, как Горыныч подрос, взматерел, да говорить выучился – давно все во гроб отправились. Люди кратко живут, рано умирают. А Великие Змеи старости не знают, зато детство у них долгое, затяжное. До двухсот лет в животной невинности летают, разницы между добром и злом не ведают.
Горыныч и то пораньше других созрел – потому как головы три.
И теперь он пристально уставился на Илью Муромца, сощурил все шесть глаз и потребовал устами правой головы:
– Расскажи мне все, человек. Ответь, как дело было. И ничего утаить не вздумай.
– Изволь, расскажу, – не стал возражать богатырь. – Хотя ты и сам все знать должен. Начиналось это, когда Добрыня еще в отроках ходил, а князь наш будущий, Владимир, в Будятине проживал. Великие Змеи в те времена уже почти перевелись. Но все еще водились кое-где. И огненные змии, на которых сейчас Кащеевы вои летают, все еще водились.
– Не об этой мелюзге речь! – перебила средняя голова. – О Горыне говори!
– Горын… что ж… – медленно произнес Муромец. – Я в ту пору молодехонек еще был совсем, и не богатырь вовсе, а так, мужик-деревенщина. Допрежь ведь на печи тогда лежал долго, в деревне Карачарово. Тридцать лет и три года был обузой престарелым родителям. В раннем детстве еще хребину повредил – вот и был слаб ногами. Не мог даже встать сам. Будь мои матушка с батюшкой не такими добрыми – пожалуй, отнесли бы в лес, да и оставили лешим на милость. Иные им так и советовали – что же иначе, до седой бороды кормить никчему?
– Ты что-то не о том говоришь, – озадаченно молвила левая голова.
– Подожди, мне интересно, – сказала правая. – Что дальше-то было?
– Конечно, я изо всех сил старался никчемой не быть, – продолжал Муромец. – Делал по дому все, для чего не нужны были ноги. Работал не покладая рук – а уж руки-то у меня были на зависть всем. Словно сила из немощных ног в них перешла – и то-то могучий уж я был детина!.. Всем на зависть. Не будь калека – все дороги были б открыты. Хочешь – землю паши без коня, сам в соху впрягайся. Хочешь – в кузню иди работать, местный коваль только рад будет такому подмастерью. А хочешь – в княжескую дружину. Но ноги мне не повиновались. Да и руки тоже слушались плохо, хоть и сильны были на удивление.
– Все, довольно, хватит! – рявкнула средняя голова Горыныча. – Не тяни время, говори о Горыне! А как дорасскажешь – тут я тебя сразу и сожру!
Богатырь нахмурился. Не удалось слишком надолго увести рассказ в сторону. Захвачено внимание Великого Змея – да не полностью. Сколько-то его отвлекать еще возможно, да рано или поздно лопнет у чудища терпение.
И то ладно, что история древнего Горынища интересна ему жгуче, до дрожи в коленях. Готов прямо посреди кипучей битвы замереть, слушать ее. Лишь бы узнать наконец – что же там приключилось-то в незапамятные времена, на Пучайне-то реке…
И Илья Муромец стал рассказывать дальше. Неспешно, неторопливо, отвлекаясь на любые подробности, и тут же слыша нетерпеливые окрики. Пристально следя за каждым движением чешуйчатых шей, за страшными огнедышащими пастями, богатырь поведал историю смерти Горына.
Горын, великий Горын, царь Великих Змеев Страны Заката. Немного было ему равных. Огромный, страшный, могучий, он прожил несказанно долгую жизнь и спровадил в могилу всех себе подобных. Одни говорили, что Горыном его назвали за то, что был он размером с гору. Другие – за то, что вокруг него все горело.
Всяко может быть.
Добрыня и Горынище враждовали не один год. Громадный дракон постоянно нападал на скот, не брезговал и людьми. Однажды похитил даже малолетнюю дочь тысяцкого Путяты.
Добрыня непрестанно охотился за ним, пытался убить, капканы и ловушки устраивал, хитрости всякие выдумывал. Сам дважды лишь чудом избежал смерти.
Но в один прекрасный день произошло невероятное. Когда Добрыня в очередной раз атаковал Горына, тот вдруг предложил богатырю мир. Пообещал, что больше не будет тревожить людей, если и те оставят его в покое. Добрыня очень удивился, но решил, что худой мир лучше доброй ссоры.
Так человек и дракон побратались.
И длилась их эта почти что дружба долго. Несколько лет Горын и впрямь не тревожил Русь, не застилал крылами солнце. Ни единого человека не сожрал, ни единой скотины не украл, а питался только зверьем лесным – лосями, косулями и дикими быками.
Как будто и впрямь исправился, за ум взялся.
Но спустя время Добрыня узнал тайну. Еще до его рождения у Великих Змеев случился Великий Гон – дикая змеиная свадьба. Во время Великого Гона драконы мужеского пола сражаются и жестоко убивают друг друга за своих Царевен. Тот, что сумел одолеть или прогнать остальных, становится Царем – мужем Царицы и отцом будущих драконят, змеенышей.
Именно таким Царем и стал Горын. Он покрыл Царицу и стал стражем будущего драконьего потомства. Стерег и оберегал свою нареченную, носил ей самые лакомые куски, отгонял от логова любопытных, безжалостно истреблял богатырей.
Пытался истребить и Добрыню. Но тот оказался ловок, да на ножку поверток – и даже могучему Горыну никак не удавалось с ним расправиться. И когда стало подходить время вылупления – Великий Змей пошел на хитрость. Добрыня слишком уж досаждал, все ближе подбирался к Царице и кладке – и только поэтому Горын заключил перемирие.
Узнав об этом, Добрыня колебался недолго. Его пробил холодный пот, едва он представил, что таких, как Горын, станут дюжины. Он проник тайком, уничтожил Царицу и кладку, а затем дал бой Царю.
Тот был в страшной ярости, и Добрыня лишь чудом остался жив.
Но все же победил.
– Отрубил он ему башку, повесил ее на осину кляпую, да зарек, чтоб не ожил боле, – закончил сказание Муромец.
– Так, значит… – медленно произнесла левая голова Горыныча. – А вы, значит, ему в том помогали…
– Как не помочь в добром деле? – пожал плечами Муромец. – Батюшка-то у тебя громаден был, да зело злобен – а тут наверняка надо было. Но мы все тогда молоды еще были, зелены. Мальчишки, отроки. Мы больше так, загонщиками трудились, с луками стояли. А удар смертельный Добрыня нанес… да и прочие удары тоже. Слава ему за то и честь.
– Слава, значит, – обманчиво спокойно сказала правая голова.
– Честь, значит, – так же спокойно добавила средняя.
– Вот так все было, значит, – молвила левая.
И разом дохнули пламенем.
Конечно, Илья тут же швырнул в ответ копье, а сам скрылся под щитом. Медленно отступая в воду, он видел вокруг облако пара, чуял ногами почти кипяток – и слышал истошный рев чудовища.
– ТО БЫЛИ МОИ РОДИТЕЛИ!!! – гремел Змей Горыныч. – МОИ БРАТЬЯ И СЕСТРЫ!!! СЕМЬДЕСЯТ ЯИЦ!!! СЕМЬДЕСЯТ ДЕТЕНЫШЕЙ!!! А ВЫ УБИЛИ ИХ!!! УБИЛИ!!!
– А ты чего ожидал-то, чудище?! – гаркнул в ответ Илья Муромец. – Пощадить Добрыня их был должен?! Чтобы потом семьдесят тебе подобных над Русью парили, люд честной в семьдесят глоток харчили?! Ради детей и внуков крестовый брат мой самым ценным пожертвовал – слово свое нарушил, честь богатырскую запятнал! Дороже золота червонного слово богатырское – а только Земле Русской и подавно цены нет!
– Ну раз тебе так люба Земля Русская, я тебя в нее и положу! – прошипела левая голова. – Даже есть не стану!
– Тоже ради детей и внуков! – горько добавила правая. – Которых вы нас лишили!
А средняя только раздула щеки и выплюнула тончайшую, жарчайшую пламенную струю. Просверлила бы она камень в сажень толщиной – что там щит, кожей обтянутый.
Словно раскаленным гвоздем плечо пронзили. Чуть левей – и не стало бы Ильи Муромца.
Но на такие раны былинный богатырь уж давно и виду не подавал. Только челюсти стиснул, да вдохнул поглубже. Разогнал по телу Святогорову силу.
Только… головы Змея Горыныча уже снова распахнули рты. И теперь – все три, да во всю ширь. Дохнуло оттуда жаром, раскалился воздух до невозможности…
Только… Илья Муромец не ради скуки развеяния байки Горынычу рассказывал. Не всегда старый порубежник грубой силой действовал – порой и к хитростям прибегал. Великого Змея видать-то издалека, а где он упал – о том уже оба войска ведали.
И покуда Горыныч уши развешивал, а Муромец ему зубы заговаривал – позади-то чудища целая дружина собралась. В правильный боевой порядок построиться успела. Тетивы натянуть.
И теперь все разом их спустили.
Конечно, шкуру ни одна не пробила. Железную-то чешую Великого Змея. Но стрелы ударили градом, целыми копнами – и даже Змей Горыныч это почувствовал. Как в человека – песком швырнуть.
Он вскинулся. Взревел. Отвернул две головы – глянуть, кто там еще отвлекает.
И пыхнул пламенем на три стороны света.
Выросло огненное кольцо. Все заволокло черным дымом. И сквозь него пронесся златоперый сокол. Набросившись на правую голову Змея Горыныча, он заметался у самых глаз, стал клевать их и рвать когтями.
Воздух разорвало ревом. Крепко зажмурившись, чтоб не окриветь, правая голова заклацала зубами, рванулась с общего тулова. Правая сторона чудища задергалась, затопала лапищами, взмахнула крылом.
– Уймись! – заорала средняя голова. – Угомонись!
– Да не могу я!!! – рычала правая. – Уберите его!!!
Востер был клюв сокола-оборотня, крепки когти – но слишком мал он был в сравнении с Великим Змеем. Что муха на собачьей морде. Он не мог ни проклевать, ни процарапать кожистые веки… и потому Финист ударился оземь.
Не совсем оземь, конечно. О чешую. Обернулся полным фалколаком, вцепился когтистыми лапами, распахнул крылья о стальных перьях – и ну полосовать!..
Да целился-то прямо по глазам. Резал шкуру, как саблями.
Правая голова выла от боли. Металась и крутилась, силясь сбросить оседлавшую ее тварь. Средняя потянулась к ней, ища сорвать, скусить Финиста, как вцепившегося клеща, да не могла уловить момента.
– Не дергайся! – гаркнула она. – Замри!
– Уа-вы-ы-ы-ы-ы!!! – истошно голосила правая.
Левая же тем временем снова полыхнула пламенем – вслепую, не видя ничего за черной тучей. Еще раз. Еще. Под лапами что-то хрустело, кричало. Хвост в кого-то врезался, давил, ломал кости.
А потом грудь пронзило острым.
И сразу же вслед – еще раз.
То Илья Муромец метал остатние копья. Одно за другим, другое за третьим, третье за четвертым – и так все махом, пока не закончились.
Испырял Горынычу грудь… да тут же вперед и метнулся. Сквозь дым и гарь, сквозь пламя бушующее. Схватился за самые нижние копья – и полез, как по веткам!
Казался Илья Муромец со стороны громоздок, неповоротлив. Ну точно медведь в кольчуге. Однако ж на деле-то ловок был, увертлив. Левая голова Горыныча и так его хватала, и эдак – все уходил старый богатырь, скрывался в сторону.
А один раз и сам ударил. Шарахнул пудовым кулачищем прямо в нос – и отшатнулась головища, зарычала страшно.
Тем временем Финист продолжал иссекать глаза правой. Та забилась в мучениях, поднялась столбом и полыхнула в чистое небо. Зарево поднялось пламенное.
Три головы на одном тулове пришли в полный раздрай. Трудновато им приходилось, когда каждый на себя тянул. Лапы не слушались, крылья колотили истово, да бессмысленно. Хвост лупил оземь, точно у бобра.
И рев. Громогласный рев накрыл поле, разогнал всех прочь. Стрельцы, кто выжил, спешно отступали, а иные бились с татарвой – те пытались помочь Горынычу.
Но близко и эти не подступали – Великий Змей сейчас не различал своих и чужих. Оглушенный болью, он метался в исступлении, пыхал пламенем во все стороны.
В том числе и на самого же себя. Финист таки добрался до змеевых глаз, резанул по-настоящему глубоко – и из-под век брызнула кровь. Страшно трясущаяся, орущая благим матом, правая голова ударилась о среднюю – и тут же дохнула пламенем.
Опаленная, средняя в свою очередь грызанула правую – и уж не отпустила. Принялась рвать ее, кусать, ловя проклятущего оборотня.
Финист скакал среди страшных челюстей, отплясывал на одной ноге, махал крылами, пытаясь снова удариться оземь, вернуться в птичий облик – да не давали.
Ослепшая правая голова мотнулась особенно сильно и получила от средней удар в нос. Финист не удержался, полетел кубарем – и его крыло угодило меж змеевых зубищ. Те рванули, дернули – и подлетел человек-птица, подпрыгнул, как крыса, терзаемая барбоской.
И упал. Прямо в пасть, прямо в зубы.
Сомкнулись челюсти. Вскрикнул Финист тонко – и замолк.
Размололо его, как жерновами.
– Что там?.. – простонала правая голова. – Сдох он?.. Сдох?..
– Сдох, сдох, – проворчала средняя, выхаркивая россыпь перьев. – Тьфу!.. Тьфу!..
Правая облегченно вздохнула.
И обмякла.
Длиннющая шея словно утратила стержень. Обрушилась, как поваленное дерево, едва не потянув за собой всего Горыныча. Средняя голова заревела, завыла, едва удерживая самое себя.
А левой приходилось еще хуже. Она билась и кружилась, пытаясь сложиться пополам, дотянуться до самого корневища, истока трех шей. Настолько гибки хребты чудища не были, и попытки оставались тщетны.
А у корневища-то богатырь орудовал. Взобрался на эту живую гору Илья Муромец, и теперь сжимал, давил, тискал толстенную шею.
Дубового ствола была та шире. Размаха рук не хватало, чтоб ее обхватить, прямой сажени.
Но была она зато еще и упруга, мясиста – а силища в плечах Муромца таилась непомерная. Словно все тот же дубовый ствол, рвал он шею змееву, выкручивал из недр – и кричала левая голова страшным криком. Плакала горючими слезами.
А потом хрустнуло что-то – и смолкли все звуки. Обмякла и левая голова, как до нее правая.
Зато средняя заголосила стократ громче. И не потому даже, что осталась одна, лишилась обоих братьев. Просто соединены же были все трое. Единым скелетом, единым мясом, едиными кровью и желчью.
И боль тоже чувствовали обще. Не так сильно у других голов, как у себя, но чувствовали.
Вот и тряслась сейчас последняя голова в смертной муке. Стенала по погибшим и разделяла их страдания в буквальном самом смысле.
– Проклятие!.. – ревела она. – Проклятие на твою голову!.. Как я – последний Великий Змей, так ты – последний богатырь!.. Не родится больше на Руси богатырей! На всем белом свете больше ни одного не родится!
– А это мы еще поглядим, – устало пробасил Муромец. – Не тебе решать, кто родится, а кто не родится.
И всадил в среднюю шею нож засапожный.
Глубоко всадил, до самой хребтины. Еще и провернул. Рванул чешуины ручищами – и хлынула черная змеиная кровь.
Змей Горыныч страшно содрогнулся. Все его громадное тело затряслось, как осинка в бурю – и богатырь не удержался. Его просто сбросило, отшвырнуло.
Только и успел он, что перекатиться, увернуться от летящей сверху лапы. Та обрушилась в грязь так, что столбом взметнуло.
Но было это не намеренно. Издыхающий Змей Горыныч уже никуда не целился, ни в кого не метил.
Он просто падал.
Сделал еще пару шагов, шатаясь. Прополз на брюхе к волнам, к студеной воде. Волоча за собой уже мертвые левую и правую головы, он раскрыл пасть, жадно принялся пить… и все ему казалось мало. Он полз все дальше, уходил все глубже…
Вот остались уж на виду только спинные шипы. А вот и они скрылись.
И воды Итиля сомкнулись над последним драконом.

Глава 43

Почти две минуты Кащей Бессмертный кружил над рекой, смотрел на водную гладь.
Смотрел – и размышлял.
Не успел он немного. Слишком был занят ворожбой, навлечением на поле Десницы Чернобога. Теперь русичей теснит целый легион живых мертвецов – но Змей Горыныч погиб.
Плохо. Других настоящих драконов на свете больше нет. Конечно, размножиться бы Горыныч уж не сумел, но жить мог бесконечно долго. Великие Змеи отроду бессмертны, безо всяких колдовских иголок.
Когда киевские богатыри во главе с Добрыней истребили последнюю драконью кладку, Кащей был сильно… не огорчен, конечно. Огорчаться он не умел, и внутри него ничего не дрогнуло. Просто рассудком он понял, что это неправильно, что случилось непоправимое.
Именно потому он и явился тогда на берег Почайны. Долго смотрел на мертвую Царицу, но уже собирался уходить, когда услышал тонкий тройной писк. Только что вылупившееся диво – драконенка о трех головах.
Добрыня Никитич был удивительным дураком. И его вечно пьяные дружки-богатыри – дураками не меньшими. Им в руки попало непостижимое могущество – а они его проворонили. Убили двух взрослых драконов… а потом передавили и все яйца. Хотя могли оставить их в целости, дать проклюнуться, вырастить и воспитать в покорности целую дружину Великих Змеев.
Семьдесят таких чудовищ без труда завоевали бы весь мир.
Весь мир стал бы Драконьей Русью.
Впрочем, Кащей тоже оказался крепок задним умом. Он же не вмешался тогда. Не спас Горына и его жену. Веками жил в своем царстве пустынником, сидел на золотой казне, ревностно охранял границы… но нимало не интересовался тем, что за их пределами.
А враг усиливался. Враг множился. Враг подступал уже к рубежам. Именно тогда, держа в руках крошечного Горыныча, Кащей словно прозрел – и именно тогда начал размышлять о том, как ему истребить человечество.
Истребить, покуда оно не истребило его самого.
Что же, Змея Горыныча больше нет. Надо спасать то, что еще возможно спасти. Натянув поводья, Кащей повернул колесницу и пошел к холму, к княжеской ставке.
Он уже пролетал над ней, и не единожды. Но за его змием следили особо пристально, и едва тот приближался – пускали градом стрелы.
Пуще смерти боялись Кащея князья русские.
Однако теперь-то уж не так богато у них стрел. Подчистую все израсходовали. Почти безбоязненно летать можно: и захотят – так не выстрелят; а и выстрелят – так не попадут; а и попадут – так не убьют.
Кащей, конечно, тоже может стрелять очень долго, а толку – чуть. Слишком уж много тут людей. Их всегда слишком много, но сегодня – в особенности. Кащей равнодушно стрелял снова и снова, уничтожал русичей без разбору, но меньше их словно не становилось.
Даже несущий гибель перун не может испепелить всех скопом.
Зато он может сделать это с их князьями. Им нужно уделять первоочередное внимание.
Кащей уже выискал нескольких на поле боя, сжег, но то были не самые важные. Младшие сыновья, владыки мелких городков. Он не сумел подступиться ни к Всеволоду Чермному, ни к Мстиславу Старому, ни к Петру Муромскому, ни к Глебу Тиборскому, ни к Всеволоду Большое Гнездо.
Но вот он, Всеволод. Уже виден. Окружен последними своими гриднями – но сумеют ли они защитить от молнии с небес?
Бесстрастно подняв перун, Кащей полоснул по самому гурьбищу – и три человечка пали мертвыми, а еще девять затряслись, забились. Волосы на головах вздыбились, у одного даже побелели.
Был среди затрясшихся и князь стольного Владимира. Немолодой уже Всеволод не оказался под самым ударом, его задело лишь краешком, и живота он не потерял. Но ноги перестали держать, он повалился, роняя шелом и видя, как летит к нему огненный змий.
Кащей снова стиснул перун. Следующий выстрел лишит единую русскую рать одной из главных голов.
И выстрел грянул.
Только не Кащеев. Свистнула каленая стрела и вонзилась точно в глаз огненному змию. Ушла молния вверх, исчезла в тучах – и стала колесница падать. Закричал змий страшно, заметался, исторг пламенный язычок – и полетел к земле.
А сотней саженей к восходу утер пот со лба Алешка Леонтьев. Сам не верил, что попадет. Далеко от него Кащей летел – да и высоко. Шесть, не то семь перестрелов – в этакую даль и просто докинуть стрелу тяжко, а уж в точности попасть…
Ан попал. В самый зрачок. Пусть змий летучий и не мышь – а глаз ему на лету пронзить тоже мало кто сдюжит.
– Верно мне дядька-то говаривал – всегда одну стрелу приберегай на крайний случай… – пробормотал Алеша, хромая прочь.
Сталкиваться с царем нежити на земле он точно не собирался.
А колесница Кащея летела вниз. Но ее хозяин даже не изменился в лице. Равнодушно прицепил к поясу перун и возложил костлявые длани на шкуру змия.
Вдунул в него малую толику жизни.
Уже мертвый, зверь резко распахнул рот. Закричал беззвучно. Взмахнул крылами… и тут же снова ими поник. Не получалось поймать ветер, угас внутренний пламень – а без него этакая туша в воздухе не держится.
Кащей и от этого не расстроился. Просто вскочил на бортик – легко, как мальчишка! – потянулся всем телом и обернулся черным вороном. В этом обличье покружил немного, каркнул сухо – и приземлился.
Он упал комом черных перьев прямо посреди битвы. Его поначалу даже и не заметили – все уж привыкли, что с неба валятся жлезнокоготные коршуны. Но Кащей тут же снова обернулся человеком – и на миг все обомлели.
А потом раздались крики. Ужаса и радости одновременно. Татарва и нелюди приветствовали своего царя, русы вопили в смертной тоске.
И недаром. Под латным доспехом Кащея что-то прошуршало, скользнуло в руку – и обернулось черным волнистым мечом.
Аспид-Змеем, проклятым кладенцом.
Несколько мгновений Кащей стоял недвижимо. Оглядывал людей холодным взглядом.
А потом он… сдвинулся.
Чудовищный старик замелькал так, что невозможно уследить. Он переносился с места на место, вонзал меч в одних и рассекал других. Аспид-Змей извивался, как живой, обертывался снова змеей, кусал людей в шеи и разрубал кольчуги. Непомерной для человека длины, он вьюжил в костлявой руке Кащея – и живых вокруг не оставалось.
Даже собственные Кащея ратники торопливо отступали, чтобы не попасть под случайный удар. Их царю не требовалась помощь, не требовалась дружина. Один в поле воин, он не знал себе равных, не знал противников. Если кто все же проходил через Аспид-Змей, то бывал схвачен свободной дланью – и обращался пеплом.
Кащей с легкостью убивал и голыми руками.
Что ж, они сами этого восхотели. Сверху, с небес, Кащею было проще руководить войском, да и выискивать определенные цели было проще. Но раз уж они ухитрились, раз уж ссадили наземь – пусть будет по их желанию.
В ближнем бою Кащей Бессмертный еще ужаснее, чем в дальнем.
К тому же он уже окончательно убедился – его яйца здесь нет. Нигде, ни у кого. Значит, внизу ему находиться вполне спокойно, опасные неопределенности отсутствуют.
А это значит, что можно просто крошить русов, пока не закончатся.
Те очень быстро стали разбегаться. Очень быстро всем стало ясно, что с Кащеем не совладать и целой дружиной. Даже если в него вонзалась стрела или сулица, если кому-то удавалось дотянуться копьем или мечом – Кащей того даже не замечал.
Брызгала только кровь ядовитая, но раны срастались за секунды. Пожалуй, чуть медленнее, чем полгода назад, когда некий сундук еще висел на заветном дубе… но замечал то лишь сам Кащей. Всем прочим не с чем было сравнивать.
Да и велика ли так уж разница – одна секунда или три? Боли Кащей не чувствовал по-прежнему. Слабеть не слабел. Уставать не уставал. Двигался быстрее, чем моргнуть успеешь.
И убивал. Бесстрастно, равнодушно – и было от того особенно жутко.
На пути все чаще попадались мертвяки, поднятые Десницей Чернобога. Ходячие покойники. Они не были упырями, поскольку не жрали мяса и не пили крови. Скорее уж навьями, только попроще, да поглупее. Птицами обернуться не смогут, тенями тоже не станут. Перестанут действовать чары – снова хлопнутся трупами бездыханными.
Только не перестанут они действовать, пока сам Кащей того не восхочет.
А он не восхочет.
Шествуя по бранному полю, он заметил вдруг навья в добротном доспехе и с на диво интересным мечом. На шлеме его зияла вмятина, а в груди была дыра от копья. Удар был нанесен страшный, погиб богатырь мгновенно. При жизни, вероятно, считался славным витязем, раз владел таким клинком.
– Аскалон, – разомкнул губы Кащей. – Неожиданная находка.
Ради этого он даже на минуту прервался, перестал убивать людей десятками. Все-таки не каждый день доводится найти самый настоящий меч-кладенец – да при том в отличном состоянии. Меч Аскалон принадлежал великим героям и убивали им даже драконов.
Кащей без колебаний оторвал умертвию руку и забрал чудесный клинок. Аспид-Змей зашипел, обернулся снова змеей, брызнул кипящим ядом. Не понравилось, видать, что хозяин другой меч взял, взревновал.
Впрочем, Кащей не собирался ему изменять. Аспид-Змей ничуть не хуже Аскалона, но при этом гораздо привычнее.
А биться двумя руками Кащей хоть и умел, да не любил.
Так что находку он просто сунул за пояс, вложил в сорванные со все того же навья ножны. Пусть повисит пока.
Потом будет время придумать, на что ее лучше употребить.
Покуда Кащей так новый меч рассматривал, русы опять что-то осмелели. Снова какие-то из них стали подползать, подбираться. Аж две сулицы в спину вонзились – и одна с веревкой!
Сразу четыре гридня потянули за нее – и Кащей повалился. При всей его немыслимой силе весил-то старик немного, даже в доспехах.
А разозленный Аспид-Змей из руки выпал, выскользнул. С шипением отполз, задергал хвостом.
Тоже свое соображение имел, хоть и проклятый меч.
Русы радостно загомонили. Возомнили, нелепые, что царя нежити так запросто поймают. Веревками закидать решили, арканами.
И ведь накинули несколько даже. На шею, на плечи. Башкиры к ним на помощь подоспели, ушкуйники новгородские.
Но царь Кащей просто повел плечами, дернул за веревки – и разметал это дурачье, как сухие листья. Неспешно поднялся, провел по своим путам ладонью – и сгнили те, расползлись по ниткам.
– Хек. Хек. Хек, – безучастно произнес царь нежити. – Вас осталось еще слишком много, раз позволяете себе так мне дерзить.
Он сделал один короткий шаг – и перенесся на десяток саженей. Там стояла дымящаяся печь – ее всадника-шуликуна убили, а без них эти самоходные каменюги не ездят. Кащей с размаху всадил в стенку пальцы, дернул – и швырнул печью в самую толпу.
То-то криков было, то-то воплей. То-то костей поломалось, то-то черепов пробилось.
А свои-то кости у Кащея старческие, хрупкие. Не будь у него волшебной силы – тоже бы все переломались, едва он эту печь вздеть попытался.
Но волшебная сила у него есть. И такая великая, что мелкий вред исцеляет быстрей, чем молния сверкнет. Только начинает кость трескаться – и тут же уже срастается.
Потому Кащей раскидывал витязей в доспехах, как сухие полешки. Убивал людей пинками и ударами ладони. А потом наклонился, стиснул горло отползшего Аспид-Змея, и заглянул прямо в очи.
Содрогнулся проклятый клинок, похолодел – снова обернулся мечом.
– Так-то лучше, – изрек Кащей, тут же пронзая кому-то грудь.
И перуном он тоже шваркал, когда ближний бой приедался. Полоскал вокруг себя молниями, как грозовая туча. Просто кружил по полю, и выжигал его, выпахивал все живое.
Всех, кто не бьет челом новому владыке мироздания.
И длилось это до тех пор, покуда очередная молния не расплескалась о чью-то грудь, ровно водица теплая. Кащей выстрелил еще раз – и посмотрел в усталые глаза под седыми бровями.
– Не тронет меня молонья Громовержца, – пробасил Илья Муромец, вытирая кольчугу. – Поздорову, твое величество. Свиделись наконец-то.
Кащей позволил себе несколько секунд его разглядывать. Вот он, значит, первый среди богатырей русских. Древняя легенда, странным образом все еще ходящая по земле.
Не доводилось раньше Кащею с Муромцем сталкиваться. Не сводила их прежде судьба. Хотя слышать о былинном старце он слышал, разумеется.
Многое слышал, разное.
И Муромец о Кащее ведал, конечно. Немалое. Знал, как он выглядит, оттого и не удивился, узрев его воочию – дряхлого такого, тщедушного. Кажется, пальцем ткни – из него и дух вон.
Но когда что-то кажется – оно известно, как следует поступать.
Глядя на Бессмертного, Муромец тяжко вздохнул. С остальным нечистым войском еще можно биться, еще можно отпор давать. Но с Кащеем совладать невозможно. Он сам-един как целое войско. И даже если сразить всех остальных, Кащей все равно выживет, снова силу лютую соберет, снова с грозой явится.
Нельзя ему это позволить.
– Мне очень интересно, на что ты рассчитываешь, – произнес Кащей. – У меня сила тысячи богатырей. А ты всего один.
– Этот один тысячи стоит, – сумрачно ответил Муромец.
– Громкие слова. Но покажи себя в деле, – бесстрастно сказал Кащей, делая резкий рывок.
С поразительной скоростью двигался царь нежити. Непостижимой. Птицу обгонял на лету, стрелу ловил на лету.
Только вот Муромец ему уступал немногим. Пусть не так быстр был, да зато приметлив, находчив. Заранее видел – откуда нападут, откуда ударят.
Недаром же хана Калина пришиб даже в семиверстных сапогах.
И в этот раз тоже не дал он себя поразить. Пуще того – сам шарахнул мечом, отсек Кащею руку по самое плечо. Ту самую, в которой все еще перун был сжат.
Упало страшное оружие наземь – и тут же грянул по нему кованый сапог. С такой силой наступил Муромец, что разломил перун на две половины.
Остался Кащей Бессмертный без своих молний.
Зато рука у него уже росла новая. Вылетела из латного рукава сухая кость, тут же обросла мясом, покрылась кожей – все такой же струпной, морщинистой.
Но несколько секунд это заняло. И покуда отращивал Кащей себе новую руку, покуда оправлялся, покуда заносил для удара Аспид-Змей – шарахнул его Муромец сызнова.
Да не мечом теперь, а булавой.
Со всей Святогоровой силой.
Отлетел Кащей. Как камешек, из пращи пущенный. На сотню саженей улетел, землю взрыл глубокой бороздой, двух человек на лету сшиб. Все кости в одночасье переломал, голову набок свернул.
Да только тут же вскочил, как лист перед травой.
А Илья Муромец бежал уж вдогонку. Тяжело топал богатырь, гулко. Развей коня мчался. Кто на пути оказывался – сносил, толком не замечая.
Знал, что нельзя Кащею оправиться дать. Каждый миг дорог.
И как раз одного мига-то Кащею и не хватило. На ноги-то он поднялся, восстановиться-то восстановился, уже и голову повертывал, чтоб ладно на хребте сидела… да тут новый удар на темечко обрушился.
Ушел Кащей в землю по самые колени.
А голова в плечи провалилась, корона с плеши упала, покатилась в сторону. И покуда Кащей снова поднимался, покуда в себя приходил, Илья Муромец охаживал его булавой.
Да уж так охаживал, что не позавидуешь! Будь валун каменный на Кащея месте – в щебень бы размолотило, в песочек мелкий!
Только не валун был на месте Кащея, а сам Кащей. Он не рассыпался, а только скрипел. Кости с хрустом ломались и тут же снова срастались. Кожа прорывалась и тут же снова восстанавливалась.
Единственное, что удалось Муромцу размолотить – откованный горными карлами доспех. Воистину страшны были удары богатырские. Измял он булатный панцирь, как бересту мокрую. Раздробил в клочья кованый воротник. Разломал и нагрудник, и поножи, и наручи, и сапоги, и все прочие изделия, над которыми так долго трудился Сам-с-Ноготь. Слетел с чресл пояс, отлетел в сторону меч Аскалон.
Остался Кащей во всем своем нагом безобразии.
И вот теперь-то взялся за него богатырь всерьез. Снова и снова разил проклятого упыря. Рубил, как капусту, снова и снова отсекал бородатую головенку. Пластал ломтями, не давал шевельнуться, не позволял пальцем дернуть.
И начинало уже казаться, что вот так Кащея Бессмертного и одолеют. Грубым натиском, бессчетными убийствами раз за разом, покуда тот совсем не издохнет.
Да не таков был Кащей, чтоб сгинуть эдак запросто. Он возрождался раз за разом, таращась на Муромца холодными буркалами. И богатырь видел, понимал, что если прекратит он орудовать мечом, если даст слабину, промедлит пару лишних секунд – восстанет Кащей тут же.
А не вдвоем ведь они с Кащеем на поле-то были. Вокруг битва по-прежнему бушевала. И царь нежити, хоть и не способный сейчас драться сам, по-прежнему властен был над мертвецким своим легионом. Шли они к Муромцу один за другим, Десницей Чернобога поднятые, навьи бессчетные. Десятками и дюжинами перли, рвались хозяина спасти, выручить.
Конечно, их сдерживали. Сотня добрая гридней только тем и занималась, что не пускала к Муромцу трупов ходячих. Морские богатыри, из реки вышедшие, стеною стояли, на трезубцы навьев насаживали. Но иные все-таки прорывались, достигали старого порубежника – и приходилось тому отвлекаться на миг, срубать чью-то башку.
И тут же снова возвращаться к Кащею. Пока тот вздохнуть лишний раз не успел.
А Муромец-то не двужильный, чтоб устатку не ведать. Даже со Святогоровой силой, даже прожив два с половиной века – он все равно человек, обычная душа христианская. Он сегодня весь день передыху не знал, много часов рубился, уйму поединков выстоял. На него же как раз самые страшные полчища наседали. Он вот только что другой тяжкий бой завершил – с самим Змеем Горынычем.
Волосы на правом виске до сих пор тлеют.
И ребра болят. И спина. И шея. И нога правая.
А уж плечо-то как ноет, которое Горыныч огненной струей прошил…
Муромец-то не бессмертный. Его-то раны не заживают в мгновение ока.
И в какой-то момент… дрогнула рука. Неверный удар нанесла. Чуть-чуть совсем, на волосок – но небезупречный.
Даже с самым легендарным богатырем случается такое один раз на тысячу.
И Кащей воспользовался этим сразу же. Рука его зажила чуть быстрее, чем Муромец успел снова рубануть – и он резко его ударил.
Даже не кулаком. Просто пальцами, самыми кончиками.
Но эти пальцы врезались в кольчугу, как копье. С такой страшной силой, что пробили ее, вошли в живот – и замер богатырь. Еще секунду промедлил, застыл с подъятым мечом.
И Кащею хватило этого, чтобы возродить вторую руку.
И ею он тоже ударил. Только теперь уже раскрытой ладонью – но с не менее страшной силищей.
Кольчугу он на сей раз уже не пробил. Зато толкнул так, что отбросил Муромца. Отлетел он, словно тараном сшибленный.
Отлетел – и тихо застонал.
А когда снова встал на ноги – крепко на ногах стоял уже и Кащей. Смертельно тощий, иссохший весь, струпьями усеянный… но он таков уже тысячи лет. Без доспехов, без одежды, он молча зашагал к богатырю, сжимая приползший к хозяину Аспид-Змей.
Илья был еще жив. С ним еще не было кончено. Превозмогая муки, богатырь ринулся вперед, ударил мечом – да в этот раз Кащей поймал лезвие на излете, схватил его просто пальцами.
Схватил – и сломал. Раскрошил прекрасный булат, как трухлявую деревяшку.
А другой рукой сам ударил. Пырнул Илью Муромца проклятым клинком.
Муромец тоже успел закрыться, тоже поднял руку – да Аспид-Змей пронзил ее с легкостью. Брызнула из раны кровь – и пополам с ней полился смрадный яд.
Отраву источал падший кладенец.
И вот на этот раз уж ясно стало – ничего больше не сделаешь. Тяжко вздохнул Илья Муромец – и закрыл глаза.
Мигом спустя легла ему на лицо ледяная ладонь. Хлынуло из нее что-то злое, мерзкое, поганое… и обернулся богатырь древним трупом.
Иссушил его Кащей Бессмертный. Саму жизнь из него вытянул.
– Хек. Хек. Хек, – медленно произнес колдун, возвращая на голову укатившуюся корону.
А вокруг все словно застыло. Заледенело. Тысячи глаз как будто скрестились на Кащее – и повисло над полем жуткое молчание.
Пока не нарушил его чей-то надрывный плач:
– Му-уромца-а уби-и-или-и-и!..

Глава 44

Бречислав поднял голову. Несколько минут он стоял на коленях, обнимая окровавленное тело. Вокруг были свои, тиборцы, так что боярина не тревожили.
Но вот он услышал истошный крик – и выпрямился. В последний раз погладил желтые волосы, сунул меж зубов серебряную монету и прошептал:
– Прощевай, братка…
К нему уже вышагивал князь Глеб. Потерявший коня и шлем, растрепанный, но с мечом наголо. Щит тоже был при нем – бесподобная Длань Господня.
– Жив, княже? – обратил к нему опустошенный лик Бречислав.
– Я-то жив, а вот Илья Иваныч… да сам слышал небось!.. Давай, дядька Бречислав, оборачивайся, вези меня туда!
– Не можно, княже. Порешит тебя Кащей.
– Я князь или под ногами грязь?! – рявкнул Глеб. – Делай, что велено!
Глебу, понятно, и самому не хотелось с царем нежити в чистом поле встречаться. Не дурак был, ясно видел – недолго он с Кащеем биться сумеет. Его Муромец не одолел, богу душу отдал.
Но что еще делать-то?! Кому еще, коли не ему?!
Больше никого и не осталось!
И Бречислав тоже это понимал. Враз постаревший, потерявший сегодня обоих братьев, топнул боярин оземь, крутанулся на пятке – и обернулся громадным лесным быком.
Гнедым буй-туром, могучим зубром.
– Садись, княже, – велел он. – Да держись там покрепче.
Ухватился Глеб за мохнатый горб, стиснул его так, что пальцы побелели – и помчались они с боярином. Точней, боярин мчался, бухал копытами так, что земля тряслась – а Глеб только смотрел, чтоб не грохнуться.
– Помнишь ли, как пешки-то у нас стояли?! – гаркнул он.
– В Ирии… доиграем!.. – прогудел в ответ Бречислав.
Впереди уж виднелась жуткая фигура. Кошмарный голый старик с огромным мечом. Кащей Бессмертный вьюжил по полю, как сама смерть – и больше ему путь никто не заступал.
Глеб казнил себя, что не успел помочь Муромцу. Был же удачный момент, был! Навалиться бы на чудище всем миром, разъять его на части, опутать цепями, навалить камней – а там, глядишь, и пес бы с ней, иглой чародейной!
Не успел. Слишком мало времени было. Три минуты почти удерживал Кащея Илья Муромец, три минуты почти не давал тому буйствовать… но три минуты – это всего три минуты.
А теперь Кащея снова и пальцем не тронешь. С лесным пожаром проще сражаться, чем с этой нежитью.
Но при всей своей былинной силище весил Кащей – что сухой костяк. Особенно теперь, без доспехов. И хотя и ушел он в сторону, хотя и стал уклоняться – да старший сын Волха тоже не лыком был шит.
Увидал вовремя – и тоже сдвинулся.
Громадный бык врезался в Кащея рожищами. Пропорол насквозь, встряхнул – и отшвырнул, точно соломенную куклу.
А мигом спустя хребтина Кащея хрустнула и сломалась. Чугунные копыта прошлись по ней жерновами, размолотили в пыль. Топча царя нежити, Бречислав взревел так, что раскололись небеса.
А со спины-то его свесился князь Глеб – и свистнул булат. Заветный Перунов Огонь рассек кожу, рассек кость – отщепил от тела главу седую.
Правда, у Кащея тут же новая выросла.
Повторно Глеб ударить не сумел и не успел. Стремглав Бречислав летел, всего-то секунда и была времени.
Но ревущий тавролак тут же описал круг, развернулся, снова понесся на Кащея тараном. Святогоровой силы у него пусть и нет – да он это весом и скоростью возместит. Рогами булатной твердости.
И яростью праведной.
Кащей снова поднялся. Бросил быстрый взгляд на бегущего к нему тура… и подпрыгнул. Взметнул себя на добрых три сажени – и перемахнул через Бречислава с Глебом. Подобрал с земли малый камешек – швырнул.
Да так швырнул, что ни из какой пращи так не выпустишь. Ожгло Бречиславу круп, точно другой бык рогом пырнул с размаху.
От боли он поднялся на дыбы. Глеба сотрясло, смахнуло с мохнатого горба.
Упал князь, покатился по грязи. Чуть шею не свернул.
Кащей смерил его пристальным взглядом. Узнал. Теперь узнал он этого человечка.
Сам князь Тиборский, надо же. Темник объединенной русской рати.
Лично на двобой вышел.
– По отваге и честь будет, – разомкнул сухие губы Кащей.
Вскинув меч, он шагнул… перенесся к Глебу. Тот опомниться не успел, как увидел перед собой трухлявого старика. С удивительной скоростью тот умел двигаться, невозможной.
Аспид-Змей взметнулся, полыхнул черным светом. Сунул Глеб руку за пазуху, но видел уже, понимал – не успевает.
Гибель пришла неизбежная.
Ан нет. Прежде, чем коснулся проклятый меч кожи, снова врезался в Кащея Бречислав. Тоже вовремя спохватился, доспел. Насадил на рога, встряхнул – и отбросил.
Сопя, наклонил буй-тур кудлатую башку. Из ноздрей вырвался пар.
– Готов будь, княже, – негромко бросил боярин. – Как пройдет он через меня, так и пыряй сразу. Да одолень не позабудь.
Глеб его уже достал, поднес ко рту. Одолень-трава, братом с острова Буян привезенная. Всего одна толика, всего на несколько минут.
С умом использовать нужно – второй нет и не будет.
Прекрасно Глеб понимал, что просто мечом он Кащея не убьет. Ему на одном только этом поле уж несколько раз и сердце пронзали, и голову отсекали – проку-то много ль?
Но он надеялся все же испробовать то, что не вышло у Муромца. Изрубить нежить на кусочки, да и продолжать пластать, покуда не набегут гридни, не повяжут вервием, не завалят камнями. Распоряжения нужные Глеб уже отдал, остатки дружины сплошать не должны.
Эх, жаль-то как, что воевода Самсон погиб! Вот кому бы сейчас пособлять!
Однако Кащей что-то не шел обратно в сечу. Хоть и восстановился почти сразу же. Смотрел, пустоглазый, на стучащего копытом Бречислава, прикидывал что-то про себя.
Неужто догадался?
На самом деле Кащей рассчитывал, сколько времени отнимет убийство старшего сына Волха. Он оборотень все-таки. Причем матерый, крепко сбитый. С Кащеем Бессмертным ему, конечно, рядом не стоять, но повозиться может заставить.
А Кащею уже не хотелось возиться. Солнце на небоземе, меньше часа осталось до темноты. Нужно убить темника, потом расправиться с Всеволодом и еще парой человек – а остальные сами сдадутся или разбегутся.
А оставшееся его войско, да еще и навий легион – сразу на Владимир.
И пока он так рассчитывал – сзади раздался грохот. Будто лавина с гор сошла. И крики сразу, крики – а еще земля вздрогнула.
Впрочем, Кащей даже головы не повернул.
Кобалог. Кому же еще? Врезался в очередную самоходную печь, на кирпичи ее разнес.
И хозяина сожрал. По звукам очевидно.
Кащей уже сомневался, было ли так уж разумно его пробуждать – слишком злобна и неуклюжа оказалась Адская Голова. Кавардак творить умеет, того у нее не отнимешь, да только достается при этом и нашим, и вашим.
Сейчас вот. Ну куда это годится? Вместо выполнения приказов увязалась за случайным, бессмысленным человечком, который сумел ее раздразнить. Так и катается за ним уж который час, крушит все на своем пути.
Похоже, теперь человечек привел его сюда. Решил попытаться использовать против хозяина.
Глупец.
– Забудь про скомороха, – бесстрастно велел Кащей. – Убей быка.
Негромко велел – но Кобалог услышал. Заворчал всеми пастями сразу. Неохотно замедлил качение, а там и совсем остановился.
Он не умел делать это мгновенно – слишком тяжел был, слишком большую скорость набирал.
Мирошка растерянно заметался. Он-то рассчитывал направить Адскую Голову прямиком на Кащейку, уж и разгон набрал, чтоб прямой дорожкой – да и расплющить поганого… а тут что же теперь?!
– Глупый старый Кобалог, от росы живот промок, сунул в печь гнилой пирог, сам сожрал и изнемог!.. – противным голосом загорланил он, да страшилище его больше не слушало. Приказ Кащея оказался сильней насмешек с дразнилками.
И через секунду Кобалог покатился на Бречислава. Громадный мясной шар со слюдяными глазами и дюжиной зубастых пастей. Страшный, как ночной кошмар, и совершенно неостановимый.
Но Бречислав решил с этим поспорить. Взрыл землю копытом, фыркнул – и помчался чудовищу навстречу.
А Глеб сунул в рот одолень-траву. Нельзя больше откладывать. Отчаянно заработал челюстями… и бой вокруг словно остановился. Звуки стихли, люди задвигались вяло и тягуче, точно мухи в янтаре. Даже Кобалог покатился тише, даже Бречислав снизил ход.
Глеб, конечно, сразу уразумел, что это сам он убыстрился. Вот и кажется ему, что медленным стало все остальное.
Все, кроме Кащея.
Царь нежити шагал обычным шагом. Как все люди шагают. Глеб с секунду на него смотрел, а потом поднял меч.
Тот стал удивительно легким. Совсем невесомым. И щит будто обернулся гусиным пером.
Никогда в жизни Глеб не ощущал такой силы.
Он перестал видеть что-либо, кроме Кащея. Помнил, что мощь от одолень-травы – она кратковременная. Ровно до тех пор, пока течет в горло горький сок.
А иссякнет он – и сила иссякнет.
И потому Глеб устремился вперед. Врезался в Кащея Дланью Господней, шарахнул Перуновым Огнем. Отметил со злой радостью, что сумел пробить защиту, что не быстрей теперь его Кащей движется.
Клинок вошел нежити в плечо. Рассек обескровленную плоть, до середины разрубил. Кащей выбросил вперед руку, да Глеб уж знал, что нужно ее беречься, что коли схватит – то загнобит. Черное колдовство сидит в этих пальцах, смерть несет одним прикосновением.
Но и меч тоже страшен. Глеб отбил щитом удар Аспид-Змея и едва успел отдернуться, отшатнуться от обернувшегося змеиной пастью кончика. Чешуйчатая башка перевалила через край щита, зашипела яростно – да тоже как-то тягуче, медленно.
Ох и хороша же ты, одолень-трава!
Горечь по-прежнему наполняла рот. Глеб жевал раздумчиво, перебирая каждое волоконце. Изрядную часть запихал за щеку и доставал оттуда языком по чуть-чуть, растягивал насколько возможно.
Пока вроде действовало.
Но все равно этого едва-едва хватало, чтобы просто биться с Кащеем на равных. Даже нет, не на равных – у Глеба-то раны не заживали. Ему приходилось беречься, щитом прикрываться – а Кащею что, он рубил себе беззаботно.
Да и меч у Глеба не волшебный, а просто острый и крепкий.
Звенели клинки, стучали друг о друга. Разрубленное плечо так и осталось единственной раной, что получил Кащей. Не мгновенно он сообразил, что там жует князь Глеб, вот и пропустил первый удар.
Но дальше он бился уже безошибочно. Видно, что веками меч из рук не выпускал. Навострился так, как ни одному смертному не навостриться.
– Ты должен понимать, что это долго не продлится, – еще и раскрыл рот Кащей. Да так спокойно, словно говорил один человек, а сражался другой. – Я уже встречался с жевателями одолень-травы. Она дает большой прилив сил, но действие быстро проходит. И когда оно пройдет – ты станешь еще слабей обычного.
– Знаю, – неохотно процедил Глеб.
И хотел смолчать – да не вышло. Ответил, ослабил на мгновение напор – а уж Кащей тут же воспользовался! Рубанул Аспид-Змеем наискось, поднырныл им под Длань Господню, дотянулся Глебу до кожи!
Только до кожи, к счастью. Ужалил бок самым кончиком. Но от этого места сразу пошел хлад, сразу потянуло отравой.
– Скажи мне, князь, неужто сам ты не видишь, насколько неразумна твоя позиция? – снова заговорил Кащей. Снова недрогнущим голосом, хотя и рубился при этом с безумным пылом. – Взгляни на свое княжество. Взгляни на весь этот мир. Сколько народов в нем было когда-то – и сколько осталось сейчас. Их все еще не один, князь, кроме людей остались и другие – но это ненадолго. Я и сам спохватился слишком поздно. Возможно, я уже ничего не смогу исправить. Но я все-таки постараюсь.
– Постараешься?! – опять не удержался Глеб. – Постараешься род людской истребить?!
– Если бы существовало иное решение вопроса, я избрал бы его, – безразлично ответил Кащей. – Но я его не отыскал. Люди не прекратят распространяться, как саранча. Миром их не уговоришь. Я сегодня попытался воззвать к вашему рассудку – что мне ответили ты и твои подданные?
– Ах ты ж, падаль такая… – прохрипел Глеб, перебирая языком горькие волоконца. – Еще и издевается…
– Даже не думал. У меня нет ненависти к тебе или твоим людям. Но если на одной чаше весов одна жизнь, а на другой сто, что ты выберешь, князь? Сто жизней ценнее одной. Сто народов ценнее одного. Это разумно. Это справедливо. Это правильно.
– Правильно?! – рассвирепел Глеб. – Правильно, говоришь?! Не меряй людские жизни бездушными числами! Да, если эти сто и одна жизнь одинаково чужи мне, я тоже выберу сто и принесу в жертву одну! Но что если эта единственная – жизнь твоего отца?! Брата?! Сына?! Женщины, которую ты любишь всем сердцем?!! Что выберешь тогда, Кащей?!!
Равнодушное молчание было ему ответом. И Глеб от того рассвирепел еще пуще.
– Русский народ – это мой народ, Кащей! – выдавил он сквозь зубы. – Я – русский человек! И если для того, чтобы мой народ жил, все прочие народы должны погибнуть… я пойду на это, Кащей! Я пойду на это без колебаний! Потому что это мой народ! МОЙ НАРОД!!! И он мне дороже всех прочих народов, сколько их ни есть на этой земле! Каждая женщина – мать кому-то… но покажи мне человека, который согласится пожертвовать своей матерью ради спасения чужих!
– Я – такой человек, – произнес Кащей.
– Ты не человек! Ты – нелюдь!
– Я человек, если верить моему отцу. Родился человеком – и даже сейчас все еще человек. Что ты об этом думаешь – значения не имеет. Все равно жить тебе осталось не более минуты. Действие одолень-травы почти закончилось, верно?
Глеб уже и сам это чувствовал. Горечь все еще обжигала нёбо, мир вокруг по-прежнему был медлен и тягуч, но… но в голове стучало все чаще. Кажется, все. Последние волоконца выбирает.
Еще чуть-чуть – и кончатся.
А он так и не сумел опасно уязвить Кащея! Даже под одолень-травой – не сумел!
Все равно не хватило силенок на этакое чудище…
Глеб отчаянно вскрикнул, бросился вперед. Искал хоть в последние секунды всадить меч, отрубить гадине голову… или хоть руку!
И сумел-таки. В последнем безумном рывке полыхнул мечом так, что отбил Аспид-Змей – и рубанул Кащея наискось. Скрипнули сухие позвонки, шея отвалилась с головою вместе и повисла – на лоскуте кожи и мяса.
А меч засел внутри. Застрял в груди Перунов Огонь, и стекала по нему черная кровь. Рванул было Глеб на себя, да оттолкнул Кащей его ногой – и отлетел князь. Упал… и понял, что все вокруг вновь ускоряется. Вернулись звуки битвы, с прежней скоростью забегали хоробры, опять затряслась земля под поступью Бречислава…
Тот всего-то дважды и успел столкнуться с Кобалогом. Это Глебу казалось, что долго они с Кащеем бились, долго словами злыми перекидывались. На деле – минуты не прошло.
Но произошло за эту минуту многое. Дважды столкнулись Бречислав и Кобалог – и в первый-то раз Бречислав чудом лишь не погиб. Откусила ему Адская Голова рог, едва-едва не подмяла, не раздавила в лепешку.
Но отскочил Гнедой Тур. Успел назад податься, одним только рогом отделался. Дунул ему вослед Кобалог, обдал ураганным дыханием – да удержался на ногах боярин. Крутанулся на одном копыте, обернулся полным тавролаком, сиганул в сторону – и прыгнул на Кобалога.
Громаден тот был. Мясист. Неуязвим почти. Со всех сторон пасти зубастые, камень и железо перемолоть способные.
И потому во второй раз Бречислав поступил осмотрительней. Не стал рваться напролом, а закружил, заюлил, вздымая столбом пыль.
Кобалог уж и зубищами клацал, уж и катался туда-сюда – искал подмять, раздавить. Ан поувертливей его оказался старший сын Волха. Туда прыгнет, сюда отскочит – вот и держался какое-то время сбоку, у самого глаза. Высматривал место уязвимое.
И высмотрел.
Перец. Недаром же Кобалогу его вкус так противен. Ему-то – который камни жрет, железо грызет! Перец, горчица и имбирь – пряности, от которых его аж выворачивает.
Отчего так? Ясно же, что причина должна быть. Вероятно, та же, по которой упыри и оборотни мрут от серебра, навьев и чудотворцев мутит от запаха крапивы, а нечистую силу пугает петушиный крик.
А что роднит перец, горчицу и имбирь? Жгучий вкус. А у Бречислава имелась при себе такая трава, которая жгучей всех других трав, сколько их ни есть на белом свете.
Молочай. Обычный самый молочай. Он от мозолей спасает, от бородавок. Порчу с его помощью тоже снять можно, коли знать, как применить.
Так может, и здесь выручит?
Дважды крутанулся на одной пятке Бречислав. В первый раз – вернувшись в облик человеческий, снова обретя одежу, а в ней карманы, а в них – вещицы всякие мелкие.
А во второй – нашарив уже молочай-траву, да опять обернувшись тавролаком.
Молочай успел крепко высохнуть. Вряд ли в нем еще хоть капля сока-то осталась. Но тут, верно уж, не в самом вкусе дело, а в эфемерных разных субстанциях, кои древние мудрецы… не помнил Бречислав, как они их прозывали. Не до того ему сейчас было.
– Кобалог-Кобалог, а я вот тебе вкусненького припас! – гаркнул Бречислав, бросаясь вперед.
Не в пасть чудищу он молочай сунул. Понимал, что без руки тогда останется, а то и загибнет дуром. Ушел Бречислав от Кобалога в сторону, отклонился ловко – да и впечатал траву прямо в глаз!
Было то око стеклянистым, твердым. Хоть мечом его руби, хоть копьем коли. Но трава молочай заставила его… дымиться! Зашипел глаз, вздулся пузырями – и страшно заорал Кобалог!
Всеми пастями заревел, катнулся прочь – да Бречислав следом побежал. Держал ладонь на жутком буркале, прижимал молочай крепче крепкого!
И когда капнуло из глаза что-то – боднул его с размаху башкой!
Пробил бычий рог око. Закричала Адская Голова, завыла смертно. Рванулся Бречислав назад – да не сумел. Слишком глубоко вонзился, застрял в кошмарной туше.
А секундой спустя ноги подломились. Завывая от боли, Кобалог катнулся навстречу, навалился на Бречислава собственным глазом – и его рог вошел еще глубже.
В голове что-то вспыхнуло. Бречислав увидел вдруг лица человеческие. Финиста и Яромира. Младшие братья протянули ему руки и помогли подняться… над собственным трупом.
Исковерканным, изуродованным.
Только лишь и утешало, что Кобалог тоже испускал последнее дыхание.
Откаталась Адская Голова.
Кащей со скрипом повернулся к ней. Несколько секунд глядел на убивших друг друга чудовищ. Еще на два их стало меньше в этом мире.
– Дядька Бречислав!.. – ахнул Глеб, повернув голову.
Люди вокруг двигались уже с обычной скоростью. Кажется, за щекой осталось еще волоконце или два, но это уж ничем не поможет. Это на пару секунд.
Князь приподнял себя на локте, со стоном вскинулся – и на грудь легла босая ступня. Кащей переместился к нему быстрей стрелы и теперь рассматривал, как раздавленное насекомое.
– Я ничего не имею конкретно против тебя, князь Глеб, – скучным голосом произнес он. – Ты во многом еще и получше других, если тебя это утешит. Достань у тебя ума вовремя присягнуть мне на верность, как сделали татаровья и хазары – были бы твои тиборцы сейчас по другую сторону смертной черты. И сам бы ты хорошо мне служил. Но теперь слишком поздно.
– Я б… никогда… тебе… не служил… – прохрипел Глеб, пытаясь сбросить ногу Кащея. Та давила на грудь, как гранитный столб.
– И в этом твоя беда, – сказал Кащей. – Гордость – бесполезное чувство, не принесшее никому еще ничего хорошего. Гордость заставляет искать возвышения над другими, и когда слишком горды многие – это приводит к войнам и смертоубийствам. Твой и мой род, люди, слишком возгордился – и потому я сейчас убиваю тебя, стараясь исправить хоть что-то. Теперь ты понимаешь?
– Тварь… бездушная… безумная…
– Не собираюсь спорить по поводу бездушной, но ты ошибаешься с безумной. Я настолько в здравом рассудке, насколько это вообще возможно для живого существа. Это вы обезумели, если считаете сей мир своей безраздельной собственностью.
– Мир… принадлежит людям!.. – выдавил Глеб.
– Мир принадлежит всем, – спокойно ответил Кащей. – Люди же пытаются узурпировать его только для себя – и потому не заслуживают права на жизнь.
– Не тебе… к-ха!.. не тебе это решать, нелюдь!.. Ты… ты мертвяк бесчувственный!.. что ты… кх-х!.. можешь понимать?!
– Ты хочешь чувств? – пристально посмотрел Кащей. – Я покажу тебе то чувство, что сильней всех на свете.
Он надавил ногой сильнее, и у Глеба треснули ребра, а изо рта хлынула кровь. Царь нежити даже не снизошел до того, чтоб пронзить его мечом.
– Чувство боли, – проронил Кащей.
Князь издал протяжный всхлип – и резко распахнул глаза. Он жив был еще, но едва-едва, еле-еле. Кащей Бессмертный хрустнул пальцами левой руки, наклонился над Глебом…
– Не трогай его! – окликнул ледяной голос.

Глава 45

Ковер-самолет достиг места только к закату. Солнце уж коснулось небозема, тени вытянулись, небо заволокло тучами. Иван, Василиса и Синеглазка продрогли, покуда летели, закоченели. Грелись друг о дружку и с немалым вздохнули облегчением, когда увидали впереди стены городка Кострома.
Хотя была ли то именно Кострома, никто из троих с уверенностью бы не сказал. Это Яромир тут бывал однажды, да и то проездом, а они – нет.
Но сейчас, именно сегодня, Кострому и слепой отличил бы от всех иных городов. Даже слепой еще издали услышал бы звон тысяч мечей и хор истовых воплей.
Появления летучего ковра не заметил никто. В этакой-то кутерьме. Иван, да Синеглазка, да Василиса сами млели от увиденного, со ртами разинутыми летели.
Та и другая сторона изрядно пролили за день крови. Целые легионы легли в землю.
И добрая их половина – восстала по велению Кащея. Несметные полчища навьев наседали на русичей со всех сторон – и в том числе свои же соратники. Пыряли неловко мечами, лезли дуром на копья – и не переводились же, не переводились!.. Их повторно и убить-то тяжко – только голову если отсечь, али на колья заманить!
Василиса при виде этого стала белей снега свежего. Знала она, что бывший муж ее на черное колдовство горазд, но такой силищи не ожидала. Ему теперь и живое-то войско не особо потребно – просто вести дальше умертвиев, умерщвлять ими всех встречных, да тут же их снова и подымать.
– Брата моего ищи! – крикнул Василисе в ухо Иван.
Она смолчала. Ищи. Легко ему говорить. Попробуй, найди в таком пекле определенного человека.
Хотя Глеб Берендеич князь, конечно. Он сколько-то все же выделяться должен. Если все еще жив – то уж верно на видном месте. Дружиной окружен, наверное, тиунами.
Впрочем, сама Василиса не видела и смысла его искать. Потом, успеется. Не ради Глебки-деверя они сюда мчались через весь белый свет. Кащея Бессмертного надо сыскивать – и треклятую его корону, что каменное яйцо отворяет.
И вот уж Кащей точно в толпе не потеряется. Кто угодно, только не он.
Синеглазка тоже вертела головой туда-сюда – высматривала своих поляниц. Нескольких приметила, одну даже в лицо узнала.
На лету непросто это оказалось – да в сумерках еще, да в этакой каше кровавой. Рубились богатырки в числе прочих, саблями махали, нелюдей секли… и сами тоже гибли. Тысячи их лежали мертвыми или мертвыми же бродили с пустым взглядом.
– Ужас-то какой… – прошептала Синеглазка.
Царица поляниц не первый год на свете жила – доводилось в сечах бывать. Но не в значительных, а так – стычках полевых. С галичанами сворились, с валахами тоже, с половцами. Так, по сотне-другой с каждой стороны.
А тут не на сотни счет – на легионы!
Ковер трясся и колыхался. Очень уж сильный ветер дул. То ли сам по себе, то ли тоже Кащей что-то наколдовал.
А тут еще и птицы налетели! Коршуны жлезнокоготные, чудища меднокрылые! Немало их сегодня стрелами пронзили, да только осталось еще порядочно! Целая стая, добрых две дюжины завидели людей на ковре – и накинулись со всех сторон!
Иван с Синеглазкой замахали клинками. Да очень непросто это – мечом или саблей драться, на ковре летящем сидючи. Там ведь и схватиться толком не за что. Василиса держалась за передний край, а княжич да поляница – за нее. Синеглазка – правой рукой, а Иван – левой.
– Эхма, проклятущие!.. – с досадой кряхтел он, вертя Самосеком. – А ну, раздайся, пернатые!.. Всех порешу!..
И порешил-то он многих. Перья так и прыскали во все стороны.
Хрясь!.. и кладенец врубился в очередного коршуна.
Свись!.. и отлетела клювастая голова.
Но иссякать коршуны даже и не думали. Словно медом им тут намазали. Один вырвал Ивану кус мяса из бедра, другой едва не заставил Синеглазку окриветь.
А уж как они рвали ковер-самолет!.. В клочья раздирали, на шерстинки!.. Тот все чаще проваливался, камнем падал к земле, но все же снова подымался, тянул дальше… пока что.
– Вон!.. – крикнула Синеглазка. – Царь Кащей!..
Она тут была зорчей всех. Первой заметила вдали безобразного старика в короне. И впрямь немудрено оказалось его распознать.
Других на Кащея похожих тут нет.
Но ковер-самолет в очередной раз вильнул передней частью… и Иван полетел вниз! Не удержался, разжал пальцы – и шмякнулся оземь! Благо было уж невысоко, сажени три только – да и упал княжич удачно, на ноги приземлился.
– Иванушка!!! – дернулась вслед Синеглазка.
Ковер повело набок, очередной коршун вцепился когтями в Василису – и та заверещала зайцем. Вместе с Синеглазкой, вместе с ковром они пошли книзу – и рухнули в черную грязь.
Иван уж бежал к ним. И… и еще кое-кто. С трудом поднявшись, держась за окровавленный бок, Василиса вдруг застыла.
Взгляд юная баба-яга почуяла. Злой взгляд, ненавидящий.
То не Кащеевы нелюди – этим до нее дела нет. И не дивии железные, не умертвия несчетные – эти вовсе чувств не имеют, одни лишь приказы хозяйские выполняют.
– Богатырка, дай-ка зеркальце твое, – быстро попросила Василиса.
– Зачем это?! – заморгала оторопело Синеглазка.
– Да дай, надо!
– Ну на… – растерянно сунула зеркало поляница.
Удивилась просьбе, понятно. Вот только посреди боя собой любоваться, других занятий не сыскать. Но расспрашивать было уж некогда – упав с ковра, они угодили в самое пекло. Синеглазка едва-едва успела махнуть саблей, отбить палицу какого-то мертвяка, да тут же по шее его полоснуть.
А тот уж снова наседал, словно и не ведая, что голова набок свесилась.
Ивану проще оказалось. Под Самосеком Кащеевы упыри сразу падали замертво. Без крестика, без ладанки. Кладенец эти черные чары сразу рассеивал, заставлял отлетать несчастные души.
Что же до Василисы Премудрой, то ее нежить не трогала. Смотрели так равнодушно, будто стала княгиня невидимой.
И она на них тоже почти не смотрела. Шла, как мимо пеньков лесных, искала что-то нетерпеливо. Сама не заметила, как оторвалась от Ивана и Синеглазки… и встретилась взглядом с колченогой старушонкой.
Яга Ягишна хромала по бранному полю, охала жалостливо… но огонь в ее очах пылал такой злющий, такой лютый, что все шарахались. Держала она в руке длинный прут, помахивала налево и направо, да приговаривала:
– Замри!.. Замри!.. Замри!..
И всяк, кого тот прут задевал, мгновенно каменел. Тиборцы, владимирцы, киевляне, ушкуйники новгородские – все холодными статуями валились.
Баба-яга спешила убраться отсюда подальше. В отличие от меньшой сестрицы, она осталась жива, уцелела в поднебесной сваре – да все ж годов ей от роду уже за триста. В незапамятные времена на свет появилась, еще при Олеге Вещем. Ей, старой, негоже тут быть, среди мужиков с железом. Прилетит случайная стрела или сулица – и пропадай ни за медную векшу, бабка.
Но едва ее ноздрей коснулся знакомый запах, Яга Ягишна оживилась, заблестела глазами. Она-то уж начала считать себя последней бабой-ягой, единственной. Стервь Овдотью-то своими руками упокоила, а древняя Буря еще месяц назад опочила, Яга о том знала.
Ан вот оно что, оказывается! Выходит, успела-таки Буря перед смертью клюку-то передать! Да не абы кому, а Василиске-хитрованке! Ишь, ишь!.. Бывает же такое, случается!
Яга Ягишна-то уж давно и не думала о Василиске вовсе. Была уверена, что ту еще осенесь цапли склевали. А она выжила, выходит, вывернулась. Шкуру лягушечью сбросила, бабой-ягой стала.
Шустра, до чего ж шустра!
Но ей, Ягишне, оно сейчас как раз на руку. Другая баба-яга, да при том молодая, свежая, полная жизни… это же улыбка Судениц! Прекрасная возможность сбросить за счет Василиски часть прожитых годочков, снова стать… ну пусть и не молодой, но хотя б менее старой.
С Овдотьей-то такое не прошло бы. Она и сама уж была в годах преклонных, сто шестьдесят лет прожила с лихвой. Да и в силе колдовской Яге уступала лишь малость самую – еще неизвестно, чья взяла бы, чья пересилила.
А тут… молодуха смазливая. Сикуха косорукая. Такую уж легко будет одолеть, под себя подмять.
– Что же, Василисушка, свиделись?! – окликнула она фигурку в сарафане. – Свиделись, красавица моя, сподобили древние боги! Как живешь-можешь? Иди-тко сюды, поздоровкайся с бабушкой!
Василиса не обманулась этим липуче-ласковым голоском. Слышала таящийся под ним змеиный свист. Она ничего даже не ответила – молча засучила рукава, тряхнула тонкими пальчиками. Чувствовала уж, как зудят под ногтями Перуновы молнии.
– Ты что же, девка, даже и ответить бабушке не сподобишься?.. – прошипела Яга Ягишна. – Ишь, ишь, расфуфырилась, много мнить о себе стала! Думаешь, коли большуха наша тебе клюку свою передала, так ты уже и ведьма?! Думаешь, таперича сразу сестрицей мне стала названой?! Замри-кось!..
Это она сказала уж не Василисе, а кинувшемуся к ней гридню с топором. Хлестнула быстро прутом, обернула каменной глыбой.
– Пожалел, поди, что на пожилую женшшину-то руку поднял, – удовлетворенно молвила старуха. – А ты что зенки вылупила, козявка?! Где клюка твоя, где клюка?!
Василиса рассеянно моргнула. И впрямь, где клюка-то Бури Перуновны?.. В Костяном Дворце была еще при ней, то она точно помнила. А вот на ковре, кажется, она уже без нее летела… неужто на крыше забыла?.. Или уже в полете выскользнула, свалилась где-нибудь над топями, над чащами Пущевика?.. Обидно, коли так.
Хотя бес бы с ней, с клюкой. Все равно сама по себе она ничего не значит, ничего не дает. Просто традиция, по канону положено. Так же, как ягу носить из собачьей шерсти… она вот, кстати, по-прежнему у Василисы на плечах.
– Фыр, фыр, чуфыр… – бочком подбиралась к ней Яга Ягишна. – Ну ладно, что же, не станем ссориться по ерунде, давай мириться, да дружненько жить… Баба-яга бабе-яге глаз не выцарапает, верно я говорю? Согласна ли со мною, Василисушка?
– Согласна, бабушка, – неожиданно улыбнулась Василиса. – Помнится, ты меня уму-разуму выучить обещалась? Чарам настоящим, черным?
– И-и-и, оно конечно, конечно!.. – заухмылялась старуха. – В чорных чарах я-то уж толк знаю, знаю!.. Обешшалас – выучу, дай-то срок! Подь сюды, дай бабушке за ручку подержаться!
И Василиса подошла. Доверчиво глядя Яге прямо в очи, подала той ладошку… и уж старая ведьма в нее вцепилась! Так уж вцепилась, что до крови чуть кожу не продрала! Стиснула молодую бабу-ягу и зашептала-забормотала:

Сделайся ты, Василиса, растением, 
Расцветай-ка теперь по весне, 
Чтобы птицы мои чернокрылые, 
Навещали тебя в сладком сне. 

А я юность твою себе заберу, 
Красоту я твою себе заберу, 
Блеск в глазах твой себе заберу, 
Ноги стройные себе заберу. 

Ты растением будешь расти-расцветать 
А я годы твои буду жить-проживать. 

Договорив, Яга Ягишна с надеждою уставилась на Василису… но ничего не происходило. Прекрасная княгиня по-прежнему лишь доверчиво улыбалась.
Доверчиво… но в глазах играла хитринка. Наклонив лицо ближе, она раскрыла рот… и дохнула на Ягу.
– Фу-фу-фу, как воня гадко!.. – отшатнулась та. – Отвару адамовой головы нахлесталася?! Знала, проклятая?! Догадалася?!
– То ли дура я, по-твоему?! – возвысила голос Василиса, делая быстрое движение. Она вырвала у старухи ореховый прут и рявкнула: – Сама замри, ведьма старая!
Ягишна с удивительной прытью выдернула руку. Пнула Василису с неожиданной для такой карги силою, прыгнула назад и потянула из-за пазухи берестяной туесок.
– Ништо, девка, погляди-тко сюды! – фыркнула она, снимая крышку.
– Сама погляди! – выхватила зеркальце Василиса и крепко зажмурилась.
Высунулся из туеска крохотный василиск, вперился взглядом смертельным в Василису – да и увидел собственное отражение. Вздрогнул, остолбенел – и умер на месте.
Отраженный-то взгляд василиска становится вдвое смертельнее. Таким он действует даже на них самих.
Что же до Яги Ягишны, то она тоже увидала василисковы очи в зеркале. И тоже почуяла, как коченеет, как струится по жилам холод, как смолкает сердце. Покачнулась старушонка, запнулась на костяной ноге, завалилась набок.
Да не упала. Не так просто бабу-ягу прикончить. Оперевшись на клюку, вытянула она крючковатые пальцы, снова залопотала-забубнила страшное проклятие:
– Твоя дорога – болотом зыбучим, твоя радость – ядом едучим! Вздох обрубит, горло сдавит, грудь застудит, плечи согне… кх-ха-а!.. кр-р-рк!..
То Василиса, не дожидаясь конца наговора, ринулась вперед, да и саданула Ягу Ягишну кулаком в живот. Не стала даже молниями сечь – знала, что сестру названую те обожгут едва ли в четверть силы. Просто ударила, ногой пнула, волочить принялась за седые космы.
– Вот тебе, карга!.. – пыхтела она. – За настой тирлич-травы!.. За то, что в лягушку меня обратила!.. За то, что… пфа-а-ахх-х!..
Это Яга Ягишна улучила момент и плюнула Василисе в глаз.
Да метко еще так, прицельно!
Василиса отшатнулась. Не столько от брезгливости, сколько от страха. Проклятие куда проще передать вместе с чем-нибудь – тычком, плевком, злым словом, дурным взглядом. Неизвестно, что там припрятано в слюне бабы-яги.
– Шта, девка, испужалася?! – захихикала Яга. – Ништо, ништо, не пужайся! Я твои косточки-то в кипятке-то выварю, да обглодаю добела, вот оно сразу и…
– Замолкни, – перебила ее Василиса, снова резко шагая вперед.
Она уже поняла, что зря струхнула. Не было ничего в той слюне, кроме самой слюны.
Да и коли было б… Василиса моргнула и вдруг увидела Ягу Ягишну по-новому. Вместо жуткого чудовища, кошмарной лесной колдуньи – просто визгливая старуха, бабка полоумная. Не родись она дочерью Яги Усонишны – давно б померла бесславно, испортив жизнь разве что соседям.
На какой-то миг Василисе даже стало ее жалко.
Но только на миг. Не была Василиса Патрикеевна мягкосердечна. Прекрасной ее заслуженно прозвали. И Премудрой – тоже не впустую.
А вот Предоброй ее никто никогда не кликал.
Так что ударила она вопящую Ягу по щеке, стиснула плечи руками молодыми, сильными и заговорила, глядя ей прямо в очи:
– Нощию сумрачною, иже ныне владычествует, попечение себе сотворяю, себе вспомогаю. Огниво-огнище, сотвори пепелище…
– Не надо!.. – забилась старуха, стараясь отвести взор. – Пожалей, Василисушка, смилуйси!..
– В нем всяко лихо да злоба, пагуба да плетение, скорбь да тягота, – неумолимо продолжала княгиня. – Всяку хворь с мене совлещи, иже душу мою смущает да плоть порабощает…
– Да что же я тебе сделала-то?!
– Раздражение да свару, худые повторы, мучение да озлобление, язвы да злострадания кто напуском поущал, доли благой меня полишил, всякую припасть во пламень мещу…
– За что-о-о?! – завыла в смертной тоске Яга Ягишна. – За что-о-о?!
– Отныне изречено, всяко лихо совлечено!.. Руби, Ванька!..
И свистнул меч. Княжич Иван, что давно уж подбежал, давно уж стоял сзади, только слов Василисы и дожидал.
А дождавшись – рубанул Самосеком со всей силы.
И отлетела голова бабы-яги середульней.
Одна-единственная теперь осталась на всем белом свете.
– Пошли быстрей! – нетерпеливо окликнул Иван, пронзая случайного псоглавца. – Там Кащей, в той стороне!
– Иду-иду, – кивнула Василиса, обшаривая лохмотья Ягишны. – Секунду обожди…
– Да что там у тебя такое?! – крикнула Синеглазка, рубясь сразу с двумя татаровьями.
– Секунду!..
И секундой спустя ее лик просветлел. Она достала что-то у старухи из-за пазухи, сунула к себе, поднялась на ноги… и тут издали донесся истошный, болезненный вопль:
– Му-уромца-а уби-и-или-и-и!..

Глава 46

– Не трогай его! – окликнул ледяной голос.
Кащей Бессмертный… вздрогнул. Очень медленно повернул голову – и уставился на ту, кого давно уж не чаял увидеть.
– Василиса, – бесстрастно произнес он. – Ты жива.
– Удивлен, муженек? – криво улыбнулась княгиня. – Рад ли мне? Или все-таки огорчен?
Кащей молча смотрел. В его глазах что-то мелькало. Едва заметное, почти неощутимое – но все же отдаленно похожее на живое чувство.
Похоже, присуха все еще действует. Сильна Симтарин-трава!
Василиса выдохнула. Втайне она опасалась, что чары давно рассеялись, и сейчас Кащей ее просто убьет. Как Бурю-ягу когда-то убивал – без сожалений и колебаний.
Но он ее не тронул. Стоял над умирающим князем Глебом – и медлил. Ничего не делал.
Подбежавшие следом Иван и Синеглазка застыли у левого и правого плеч Василисы. На Кащея они взирали с ужасом, с омерзением. Ни тот, ни другая раньше его не встречали – и не представляли, какой он гадкий.
Василиса тоже испытала брезгливость. В одежде ее супруг смотрелся еще туда-сюда, по-своему даже величественно. Но нагишом, во всем своем древнем безобразии…
Из всего носимого на царе нежити осталась только корона. Бесхитростная, из простого железа, она по-прежнему венчала голую плешь.
Иван поднял меч. Синеглазка – саблю. Свободные же руки они сомкнули за спиной Василисы – и от Кащея это не укрылось.
– Что там у вас? – разомкнул губы он.
– На меня смотри! – крикнула Василиса, растопыривая пальцы.
С них слетели Перуновы молоньи. Хлестнули Кащея, окутали его белым вихрем – и затрясся старик в короне, задрожал, как в смертельном ознобе.
Да только не было ему больно. Тряхнуло только. Трех секунд не прошло – оправился Кащей, обернул Аспид-Змея клинком… и ринулся на Василису.
Да только та уж назад шагнула – и врезался черный меч не в плоть мягкую, а в искристый булат. Рванул наперерез Иван – и столкнулись два кладенца, как две молнии.
Княжич заметил лежащего на земле брата. Да только ни слова не вымолвил, в сторону его лишний раз не смотрел – весь прикован был к Кащею. Истово жевал одолень-траву – последнюю ее часть, последнюю толику.
Только благодаря ее силе он двигался сообразно Кащею. Только благодаря ее силе мог биться с этаким чудищем. Самосек и Аспид-Змей стучали друг о друга так бешено, что уши болели от лязга.
Синеглазка аж охнула, не в силах уследить за мелькающими тенями. С такой скоростью рубились Иван с Кащеем, что стали почти невидимы.
Василиса же, на это глядя, сунула руку за пазуху, да достала шелковую шапочку с костяной пуговкой. Такая мягкая, такая знакомая… сама шила ведь, старалась.
Поносила ее Яга Ягишна – и будет. Вернулась шапка-невидимка к законной хозяйке.
Надев ее, Василиса исчезла. Растворилась в воздухе – и побежала в таком виде к Глебу. Тот был еще жив. Ранен тяжело, умирать готовился – но еще не умер.
И хоть живой да мертвой воды давно не осталось, кое-чем Василиса помочь могла.
Иван тем временем спешил, искал взглядом щербину, о которой царь Огненный Щит говорил. Туда надо ударить… да ты попробуй еще, попади, когда Кащей так колошматит! Попробуй даже – заметь ее хотя бы! В пылу-то битвы!
А торопиться надо. Иван-то не бессмертен, его Кащей одним ударом убьет. И недолго действует одолень-трава.
А перестанет действовать – станет богатырь слабей прежнего.
Вжух!..
Вжух!..
Дзынь!..
Бац!..
Еще удар, еще один!..
Дзыньк!..
Вжух!..
Бац!..
Хрясь!..
Попал!..
В первый момент Иван себе даже не поверил! Но и впрямь – переломился Аспид-Змей! Точно в щербину угодил Самосек – и рассек кладенец меч проклятый! Остался в руке Кащея обломок… и тут же обернулся змеиным хвостом.
А лезвие шмякнулось на траву – да и забилось, заметалось, истекая кровью.
Умер Аспид-Змей. Точно и впрямь живой был.
А одолень-трава уж истощалась. Но еще действовала, еще давала немыслимые силу и скорость. Вонзил Иван Самосек Кащею в живот, схватил того другой рукой за горло и заорал:
– Ки-и-ида-а-а-ай!!!
Само слово Синеглазка и не разобрала. Писк какой-то комариный. Но что раскололся Аспид-Змей, что пронзил Кащея мечом Иванушка – то поляница увидала отчетливо.
И кинула Кащею в лоб каменное яйцо.
Угодила точно в корону. В самый железный обруч.
И… не раскололось яйцо. Упало наземь целехонько.
Снова обманка! Еще одна обманка! Сколько же их у Кащея наверчено?!
Синеглазка словно окаменела. Иван словно окаменел. Кащей же глянул на свою смерть и сухо произнес:
– Благодарю, что вернули.
Иван отчаянно дернул Самосеком. Распахал тот Кащея надвое, разделил на две половины. Верхняя повалилась, да тут же вскинула себя на руках – и полезли из нее новые ноги. Иван прыгнул ударить сызнова, расколоть Кащею башку – но тот резко дернул ладонью.
Ивана словно хлестнуло ураганом. Отлетел он назад, распластался на траве. Самосек из руки выпал.
А Кащей уж поднимался, уже снова стал целым. Поднял каменное яйцо, стиснул его, как великую драгоценность, положил… ан положить-то и некуда. Ни одежки на нем, ни пояса, ни сумы какой.
Не за щеку же совать.
А Иван-то тоже уж поднялся. На остатках одолень-травы взметнулся, подпрыгнул, сиганул к оброненному кладенцу.
– О нет, я так не думаю, – повернулся к нему Кащей.
Прищелкнул он пальцами – и объявилось рядом с Самосеком еще тридцать точно таких же мечей. Заметался среди них Иван, тут же свой из виду потеряв.
Все одинаковые, ни один от остальных не отличим!
– Самосек!.. – аж взвыл он от отчаянья. – Самосек, подай голос!..
Может, и хотел бы чудесный меч ответить хозяину. Иван давно уж убедился, что тот своим разумением обладает. Да только нем был, увы. Зазря Иван среди клинков метался, зазря искал – не сверкнет ли какой, не дернется ли?!
И корень адамовой головы не помог. Был он у Ивана при себе по-прежнему, мороки распознавал уверенно – да не мороки то оказались. Настоящие самые мечи, только не волшебные.
А пока Иван шарахался от одного к другому, Кащей успел рассмотреть обломки Аспид-Змея, да убедиться, что теперь тот разве на зубочистку сгодится. Возродить его к жизни можно, но не в един присест. И не здесь, на поле боя.
По счастью, боги сегодня явно покровительствуют Кащею. Не случайно же он час назад снял с безымянного витязя не что-нибудь, а другой меч-кладенец – несравненный Аскалон.
Тот остался там, где вогнал Кащея в землю Илья Муромец. Там, где валялись обломки его доспехов. Блестел в луже крови и грязи.
Кащей пронесся к нему быстрей молнии, подхватил – и вернулся. Как раз у Ивана действие одолень-травы истекало – все медленней он двигался, все меньше отличался от обычных людей.
И мигом спустя Кащей подлетел уже к нему. Взметнулся Аскалон, понесся к шее Ивана – только и успел княжич, что схватить ближайший меч, отразить удар.
Удар-то он отразил – да меч разлетелся вдребезги.
Не кладенец. Подделка колдовская.
Уж верно, вторым ударом Кащей бы Ивана прикончил. Но тут свистнула тетива – и вошла в спину чудищу стрела каленая. Да не простая, а с пером Жар-Птицы.
Кащей дернулся, не доведя удара до конца. Замер. Боль почувствовал – и сильную.
Очень давно он ее не чувствовал-то.
Но длилась она недолго. Резко вырвав стрелу из груди, Кащей отмахнулся от Ивана, пырнувшего его другим мечом.
Снова фальшивка. Снова вдребезги разлетелся.
На счастье княжича, Кащей был более занят своей раной. Та не заживала. Не срасталась на глазах, как бывало всегда.
И даже все еще немного болела.
Кащей всунул в отверстие палец. Прислушался к ощущениям. Ощупал кровоточащие края.
И успокоился, убедившись, что рана все же заживает. Просто гораздо медленнее, чем положено. Возможно, час целый Кащею теперь ходить со сквозной дыркой. А то и до самого утра.
Но это не беда. Бывало и хуже. Каждэв вот своим Огненным Пальцем сумел Кащея серьезно уязвить, а это пустяки, мелкие неприятности.
Но покуда Кащей вот так несколько секунд впусту истратил, Ивану вдруг светлая мысль пришла. Нашарил княжич в рукавной складке стебелек разрыв-травы – да и стегнул ею наотмашь по мечам!
Дивно получилось. Сразу девяти клинкам разрыв-травой досталось – и восемь надвое развалились. Раскололись пополам, как стеклянные.
А девятый-то уцелел! Настоящий! Подлинный!
Им Иван и ударил. Со всего размаха, покуда Кащей отвлекся.
И не в грудь ударил, не по шее, не еще куда. Снова смекнул, сообразил, что не шибко тем вреда причинит.
Руку Иван Кащею отсек. Левую кисть – в которой яйцо зажато было.
Отлетела рука. И яйцо отлетело. Покатилось по траве – и вот тут Кащей сразу позабыл о пробитой груди! Резко повернулся к Ивану, взмахнул мечом Аскалоном – но встретился тот с Самосеком. Хоть и перестала одолень-трава действовать, хоть и ощущал себя Иван слабей даже обычного, да только Самосек не просто так Самосеком прозывался. Сам руку хозяина дернул, сам удар встретил.
Видать, проняло умный меч. Не на шутку проняло.
А Синеглазка бросилась к яйцу. Порскнула к нему зайцем, понеслась стрелой.
Кащею это, конечно, не понравилось – и задвигался он быстрее молнии. Забыл про Ивана, оставил его – полетел за Синеглазкой. Только та наклонилась, уже коснулась яйца пальцами – и врезалась ей в спину костлявая ладонь.
С такой силой ударил Кащей, что отлетела поляница. Упала в дюжине саженей – и замерла.
Остановился взгляд Синеглазки, застыл. Только губа нижняя еще дрожала, да пальцы чуть подергивались.
Голой рукою сломал ей Кащей хребет.
Иван страшно закричал. Кащей же на богатырку и не глянул – наклонился к яйцу своему заветному.
Но то вдруг… вспорхнуло. Поднялось в воздух, словно невидимой рукой удерживаемое.
Хотя отчего словно? Так и было. Василиса яйцо схватила, подкралась в шапке-невидимке. Кащей на мгновение замешкался, но тут же о том догадался и протянул за яйцом руку.
– Отдай, – коротко приказал он.
– А ты отыми, попробуй! – раздался из пустоты дерзкий голос.
Кащей стиснул рукоять меча. Он боролся с засевшей внутри присухой. Волевым усилием одолевал Симтарин-траву. Вот клинок пополз вверх, вот замахнулся уже Кащей…
И Василиса швырнула яйцо Ивану.
Кащей резко повернулся к нему. Вскинул меч, метнулся следом… и остановился. Кинул Ванька яйцо ему сам – да снова точно в лоб.
И посыпались наземь осколки.
Не веря увиденному, Кащей вскинул ладонь, ощупал лоб… лоб! Голый лоб! Исчезла корона, что его защищала!
Обернулся – и увидал ее словно висящей в воздухе.
Василиса. Отвлекла, момент улучила, корону сдернула.
Догадалась княгиня, что корона Кащею для иного служит. Не о нее каменное яйцо раскалывалось, а о собственную его голову. О собственный лоб.
А корона железная к нему заслоном была. Последним рубежом – на случай, если кто найдет все же яйцо, да вызнает, как его расколоть.
Не отрываясь, Кащей смотрел на осколки каменной скорлупы. Вместилище его смерти, неразрушимая колдовская скрыня – уничтожена. И где-то там, прямо под ногами – игла, цены не имеющая.
Именно поэтому Кащей не решался даже шевельнуться. Он не видел иглу в траве. Не знал, где та находится.
Один шаг, одно движение – и он может нечаянно на нее наступить. Собственной пяткой сломать, собственной пяткой самого же себя прикончить.
Иван с подозрением на него уставился. Кащей-то двигаться перестал. Наверное, потому что яйцо раскололось. Может, игла сразу вместе с ним и рассыпалась?
А то не было вовсе там никакой иглы – в самом яйце смерть и заключалась? Обманул всех Кащей насчет иглы – чтоб, значит, если яйцо расколется, то пусть все иглу ищут, а найти не смогут. Будет Кащей мертвый, а все будут думать, что все еще живой, потому что иглу найти не смогут.
Порадовался Иван своей сметливости. Но тут же подумал, что игла-то все-таки может где-то быть, так что надо ее все-таки сломать.
И подошел к Кащею. Наклонился спокойно, начал в траве шарить.
Кащей в первую секунду даже ничего не сделал. Неподвижно смотрел на Ивана, пытаясь разгадать действия княжича. На что тот рассчитывает, возясь рядом с ним так безмятежно. Не может же он не понимать, что Кащею рукой взмахнуть довольно, чтоб его убить.
Не защищен ведь Иван ничем. И не в шапке-невидимке. Значит, подвох какой-то приготовил. Замыслил что-то пакостное.
Только что?
– Что ты делаешь? – сухо спросил Кащей.
– Да смертушку твою ищу, – простодушно ответил Иван. – О, а вот и она!..
И выпрямился, держа иголку.
Конями понеслись мысли в голове Кащея. Внезапно понял он, что переиграл его меньшой Берендеич. Так умен и хитер оказался, что только и позавидовать. Заставил Кащея гадать о своей дерзости, заставил ломать голову лишнюю секунду – и хватило ему этой секунды. Все поставил на кон – и выиграл.
Впрочем… нет. Еще не выиграл.
Прежде, чем пальцы Ивана сомкнулись на игле, Кащей выбросил вперед ладонь. Хлестнул Ивана невидимой волной – и отлетел тот камнем. Врезался в случайного навья, застонал.
А иглу-то выронил. И на сей раз приметил Кащей, куда та упала. Рядом совсем с Ванькой – вот только руку протяни.
Кащей метнулся быстрее молнии. Видел, что Иван тоже это приметил, что тянется уже к заветной игле, что сцапает сейчас.
Перехватить его Кащей не успевал никак. Даже с невиданной своей скоростью. Это он понял еще на полпути, и потому устремился не к руке, не к яйцу, а к самому Ивану. Замахнулся мечом, чтоб пронзить княжича, устранить угрозу.
И пронзил. Вошел Аскалон в человеческую грудь, пронзил ее насквозь.
Только был то не Иван. В последний самый миг объявился перед клинком Кащеевым брат Ивана – Глеб. Раскусил последнее, чудом уберегшееся волоконце одолень-травы – и сделал рывок. Один-единственный, в одно мгновение длиной.
Но спасительным оказалось мгновение.
– Дави гадину, Ванька… – прохрипел Глеб.
И пальцы брата переломили иглу.
И тут же остановилось сердце князя Тиборского. Умирал он уж и так, на последнем был дыхании. Даже с одолень-травой – только и сумел, что закрыть собой брата. Чтоб хоть тот завершил дело.
И за то спасибо Господу, что успел еще Глеб увидеть вожделенное.
Увидеть, как упал Кащей Бессмертный.
Упал – и больше не поднялся.
И не один только он. Поднятые Десницей Чернобога мертвецы тоже повалились, как кули с мукой. Все разом, единовременно.
Как будто и впрямь подох Кащей Бессмертный.
Только вот… жил он все еще. Лежал без движения, не шевелил ни рукой, ни ногой, не моргал даже – однако не умирал. Рыдающий Иван сомкнул вежды мертвому брату и от души пнул Кащея.
Дал выход накопившемуся.
Кащей даже не дрогнул. Только чуть скосил взгляд, разомкнул пергаментные губы и молвил:
– Значит, этим миром все-таки будут править люди. И никого, кроме них. Что ж, я хотя бы попытался.
– Да сдохни ты уже, нечисть поганая!!! – проревел Иван, отрубая ему голову.
Та вспыхнула и развалилась. Но из шеи тут же полезла новая, точно такая. Медленней, чем прежде, при целой игле, но все же полезла – и через полминуты стала точно как прежде.
– А вот этого не обещаю, – произнес Кащей уже в спину Ивану и… улыбнулся. В его глазах отразилось живое чувство, а губы изогнулись.
Чуть-чуть, еле заметно – но изогнулись.
Иван, впрочем, того не увидел. Оставив тело Глеба и упорно не подыхающего Кащея, не обращая внимания на все еще тлеющую битву, уселся он подле Синеглазки. Та раскинулась на грязной земле и все еще дышала, все еще смотрела в небо, но взгляд ее быстро тускнел.
Заливаясь слезами, Иван положил ее голову себе на колени. Синеглазка стиснула его ладонь слабеющей рукой и прошептала:
– Прощай… суженый мой…
– Прощай… – чуть слышно ответил княжич, касаясь ее губ в последнем поцелуе.
А тут и солнце закатилось. Скрылся за небоземом последний краешек – и словно знаком это стало для всех. Увяло побоище, иссякли у всех силы. Перестали жить бессчетные навьи, лежал мертвей мертвого Кащей Бессмертный – и кончилась на том страшная битва.

Глава 47

Поле было устлано мертвыми телами. Русские и татаровья лежали вперемешку – порубленные, посеченные. Над трупами кружило воронье и последние жлезнокоготные коршуны.
Вживе остались немногие. По несколько легионов стояло сегодня с той и другой стороны – и едва ли десятая часть уцелела, вышла из боя невредима.
Страшной ценой досталась русичам эта победа. Истреблены оказались почти все, чуть не подчистую. Тиборское княжество дотла сожжено. Не един князь сегодня в сыру землю лег, не един боярин.
А о простых воях и говорить нечего.
И все же – победа. Все же сражен Кащей. Недооценил царь нежити Русь, обломал о нее зубы. Не править ему всем миром, не ходить по людским землям с огнем и мечом.
Теперь Кащеевы нелюди беспорядочно отступали, спасались. Они перестали быть войском, перестали быть едины. Не стало у них больше царя, да и большинство воевод полегло. Не выжил ни хан Калин, ни каган Тугарин, ни вожак Репрев, ни Соловей по кличке Разбойник.
Погибли и чудовища страшные, и чародеи могучие. Не стало колдуна Джуды и Яги Ягишны. Пали чудовищный Кобалог и несущий гибель Змей Горыныч.
Дивии застыли там, где стояли. Кто с рукой поднятой, кто с ногой. Они не попадали замертво, как оживленные Кащеем навьи, но двигаться больше не двигались. Исчезли приказы, посылаемые бессмертным владыкой, а никому иному дивии не подчинялись, да и по собственной воле ничего не делали.
Больше всего сбереглось татаровьев – да их и было больше всего. Горсточка людоящеров тоже уцелела, ушла на восход, обратно в Кащеево царство. Сам-с-Ноготь и его карлы бросили боевые махины и бежали под землю.
Псоглавцев добили. Самоядь перерезали. Караконджалов и шуликунов разогнали – и никто не ведал, куда подевалась эта нечисть. Провалившихся во рвы дивиев засыпали землей, похоронили заживо.
Последние хазары сегодня легли в землю. Не стало больше такого народа на свете.
Несколько мелких свор и отдельных воев все еще бродили по полю, все еще вели заведомо проигранные бои. Другие спасали под покровом ночи раненых и тела вожаков. Несколько ящеров-дружинников уволокли истерзанный труп Тугарина – и никто им в том не препятствовал. Не до того было.
Охранять князь Всеволод велел только Кащея. Целое оцепление вокруг выставил, пуще глаза наказал стеречь. А то ведь и впрямь жив еще, собака. Беда будет, коли утащат.
Кащей Бессмертный и в бессильном состоянии зла немало принести способен.
Печаль и тоска обволокли окрестности Костромы. Объединенное русское войско тоже быстро распадалось, разваливалось на части. Все спешили поскорее покинуть это усеянное костями поле.
Первыми ушли морские богатыри – едва убедившись, что битва окончена. Посланцы Морского Царя явились уже ближе к концу и не такой уж большой вклад внесли в победу – но все же тоже пригодились, тоже помогли. В благодарность их угощали хлебом – кто-то вспомнил, что рыболюдам он особо лаком, редко достается испробовать.
Те и впрямь не отказались – тоже устали ведь, проголодались. Но ели наспех, а потом сразу отступили, спустились в воды Итиля. Последний еще поклонился напоследок воеводе Дунаю и молвил:
– Прощевайте, сухие. Боле не увидимся.
– Может, на краду хоть останетесь? – спросил старик. – Тоже и ваши ведь полегли.
– Наших мы в иле похороним, – ответил морской богатырь. – Тяжек воздух нам земли.
И впрямь – раздувались жабры рыболюда, а рот раскрывался сам собою, даже когда молчал. Видно было, что худо ему, что нужно поскорее уйти в глубины.
Прочие все же задержались, переночевали, поснедали. За день целый утомились же, да и во рту росинки маковой не было.
Но едва заалел рассвет – стали собираться. Уходили восвояси булгары и башкиры, возвращались домой новгородские ушкуйники и ливонские витязи.
Только урманские йомсвикинги никуда не пошли. Эти полегли до последнего человека. Здесь навсегда окончилась их история.
Князья русские тоже пока не уходили, выжидали. Они снова глядели друг на друга с подозрением. Исчез общий враг, уничтожена Кащеева орда – и ничто их больше не объединяет. Снова каждый о личных выгодах стал думать втихомолку.
То же Тиборское княжество – пустое ведь теперь. Ничейное. Хоть и выпотрошил его Кащей, хоть и вымел все метелочкой – да сама-то земля никуда не делась. Да и городов с весями хоть щепотки две – да осталось.
И само Кащеево Царство теперь тоже легкая добыча, конечно. Его б тоже неплохо к рукам прибрать. Но с ним потяжелей будет – далеко уж очень, да все через топи, через чащобы. А нелюди там все еще остались, да и нечистая сила водится по-прежнему.
При том, что дружины княжеские обескровлены до изнемоги. Кто четверть прежней силы сберег – тот счастливчиком себя почитай. Большинство и того не имеет.
Многих, очень многих хоронили сегодня. Для своих крады сооружали, Кащееву же погань просто во рвы кидали, где уже дивии корчились.
Даром их рыли, что ли? Пусть теперь скотомогильниками послужат.
Пройди битва где в ином месте, их бы всех вовсе бросили там, где полегли. Но тут город не так уж и далеко. Коли целые легионы гнить оставить – все сомлеют от смрада. Мор начаться может.
То-то Лихоманкам раздолье будет.
Вот и таскали бесчисленные трупы, надрывались. Татаровьев, псоглавцев, людоящеров. Братьев-велетов вдвадцатером волочили, катки подкладывали. Каждый пудов по двести весил, не менее.
И яму им отдельную рыть пришлось. Во рвах для дивиев эти чудища и не умещались.
– Последние ведь были, – выдохнул какой-то детский, утирая пот со лба. – Ни единого велета теперь не осталось.
– Да и слава богу, – устало ответил другой. – Засыпай их, браты.
Зарыть всю сволочь никак не получалось, потому над полем стлался черный дым – столько повсюду запалили костров. Без устали работали, присеть некогда было. Погребали мертвецов одного за другим.
В самой середке полыхала крада немыслимых размеров. На самой ее вершине возлежал геройски погибший темник – Глеб Берендеич, великий князь Тиборский. Рядом покоились боярин Бречислав и добрый молодец Финист, воевода Самсон и Демьян Куденевич. Скрестив мирно руки, лежала Овдотья Кузьминишна, добрая баба-яга.
Тут же уходили королевич Бова и благородный псоглавец Полкан. С ними же был и Васька Буслаев. Чуть поодаль, среди поляниц – царица Синеглазка. Еще дальше – Акъял-батыр с побратимами.
Отдельно сложили краду Илье Муромцу. Последнему и самому великому богатырю русской земли.
– Коли жив останусь, в монастырь постригусь, – мрачно произнес князь Петр, коего принесли на носилках. – Обзовусь Давыдом, вечно бога молить стану.
– Да ты на тот свет не торопись еще, – ответил ему князь Мстислав, баюкая зажатую меж лубков руку. – Мне вон тоже десницу поуродовали – ничего ж, не скулю. Миловал нас бог сегодня – значит, нужны мы ему еще покамест. Пригодимся для чего-нибудь.
Петр только отмахнулся. Подлечила его жена, сызнова с того света вытянула, но от ран он покамест не оправился. Шевельнуться лишний раз – и то больно.
Но он хоть жив остался. Далеко не всем так повезло. Лежали на великой краде и княжичи, и сыновья боярские. Рыдала-убивалась Дуняша, молодая жена воеводы Самсона. Поляницы голосили о своей царице – а их ведь и вообще мало осталось. Бесстрашны оказались степные богатырки, все время в самое пекло лезли – вот и перебили их почти всех.
Остатки поляниц уже не будут народом. Уцелели-то в основном те, кто в шатрах пересидел. Старухи, да малые девочки.
Тяжко им придется теперь.
Княжич Ярослав утешал свою Божедарку. Уговаривал выйти за него по христианскому обычаю, без непременного поединка. Княгиней сделать сулился.
Батюшка его, Всеволод, посматривал на то неодобрительно, да помалкивал. Видел, что полюбилась сыну богатырка, не хотел сызнова семейный раздор зачинать. Пусть уж, коли на то воля его.
Дети здоровые пойдут – и то хлеб.
Разные люди стояли близ великой крады – смотрели, слезы утирали. Но больше всего было тиборцев. Их князь на самом верху лежал. Им хуже всех пришлось в эту худую годину.
И на них в основном смотрел князь Всеволод, держа речь погребальную. Как бы от имени покойного Глеба обращался он к живым. Как бы от его лица обещал тиборцам, что не бросит их одних, не оставит.
Возьмет под свою руку.
Понурый Иван не возражал ни словом. За один-единственный день потерял он брата, невесту и лучшего друга. Город родной потерял.
Всё потерял.
– Не печальтесь сверх необходимого, други, – вкрадчиво говорил князь Владимирский. – Горе горем, а и для радости время сыщем. Победили же мы все-таки. Страшного врага победили. Такого врага, каких еще не видывали. Самого Кащея Бессмертного победили. Подвиг Тиборска вечно помнить теперь будем, но мертвым – память, а живым – жизнь.
Бояре, дружинные, люди посадские, смерды, холопы – все слушали, будто зачарованные. Мерно кивали в такт убаюкивающему голосу.
– А Тиборск стольный мы заново отстроим! – торжественно провозгласил Всеволод. – Вернем ему былую славу, краше прежнего станет! Прогремит еще имя его в веках, слово княжеское даю!
Иван горько вздохнул. Даже ему, от роду не слишком сметливому, ясно было, что Тиборскому княжеству пришел конец.
Погиб его брат, погибли почти все бояре и воеводы, погибли отец Онуфрий и волхв Всегнев.
Нету больше чудесных братьев Волховичей.
Ивану княжеская шапка будет слишком тяжела.
Рядом стояла хмурая Василиса. Вдовая супруга князя Игоря тоже не собиралась на что-либо претендовать. Хватит, накушалась вдоволь.
Нет, она хотела лишь закончить здесь поскорее, собрать пожитки и отправиться восвояси. Покуда не вспомнил кто-нибудь, кто она есть, да не начал расспрашивать, как ей женой Кащея поживалось.
Пожитки она еще затемно собрала. Отыскала перепуганную избушку Овдотьи Кузьминишны, приласкала, успокоила, к себе приучила. Пошарила и в сгоревшей избе Яги Ягишны – там тоже сыскалось кое-что полезное. Ступы обе подобрала на поле боя, да и ковер-самолет изодранный. Бабе-яге все пригодится, все в дело пойдет.
На руках у Василисы сидел черный кот бабушки Кузьминишны. Тоже осиротевший, он дрожал всем телом, плакал по хозяйке.
– А что род Берендеичей прервался – о том рано еще печалиться, – заливался соловьем Всеволод. – Может, не прервался еще. Вот дочерь моя любимая, Еленушка, полновластная княгиня Тиборская. Доброй супругой была она зятю моему любимому, Глебушке. Справно долг свой супружеский исполняла. Коли милостив Господь – так носит сыночка под сердцем. Через месяц-другой доподлинно знать будем. Ну а до тех пор уж я позабочусь о землях тиборских, не оставлю родню.
Елена помалкивала, смотрела себе под ноги. Она не успела зачать. Знала это точно – крови женские только вчера пришли. Не родится у нее маленький Глебович.
Но батюшке она не возражала, не противилась. Робела всегда при нем, слова лишнего вымолвить не смела. Потому и сбежала осенесь, с Ванечкой и дядей Яромиром.
Но теперь все. Каждому понятно, что отныне Тиборском будет править не сын Глеба, не брат и не жена, а тесть – Всеволод Большое Гнездо.
Хотя… чем там править-то? Вольется просто Тиборское княжество во Владимирское, присоединятся его земли тихо-мирно.
Именно о том негромко говорил Всеволод боярину своему, Филиппу. Едва догорела крада, едва стали расходиться люди – подозвал князь бояр самых ближних и повел с ними речи важные, спешные. Обсказывать стал, кого куда послать, чтоб поскорее прибрать к рукам новые вотчины.
Пока другие не поспели на готовенькое.
Тиун поднес князю-батюшке меч Аскалон и обломки перуна-громобоя. Но Всеволод только взглядом мазнул, да наказал спрятать где-нибудь понадежнее.
Ценные вещи, только не до них сейчас владыке земель русских.
– Значит, до поры в нашу выгоду тягло будут тиборцы тянуть? – уточнял Филипп, скрупулезно все записывая. – Временно своих вирников да мытарей велишь там поставить, княже?
– Временно, да… – отвел взгляд Всеволод. – До поры… Покуда дочка моя не разродится… А там… ну… знаешь, если задуматься как следует – ну кто они были-то, Берендеичи? Веточка боковая, почти что байстрюки. А по Правде если смотреть – так Тиборские земли по-настоящему-то Владимирские…
– Теперь?.. – переспросил Филипп.
– Теперь, да… Теперь… да и всегда они Владимирские были. Спокон веку. Еще мои отец с дедом ими володели…
– Но… как же это, княже… а как же князь Глеб?.. – не понимал Филипп. – Как же батюшка его, Берендей Вячеславич?..
– Нет таких князей, – понизил голос Всеволод. – И не было никогда. И самого Тиборска никогда не было. Понял ли?
– Мудрено не понять…
– Так и пусть пишут теперь. Прибрал Тиборск Господь – ну и незачем его теперь поминать лишний раз.
Подле стоявший Мирошка покачал головой. Ни словом не возразил однако – давно научился видеть, когда бесполезно это. Сейчас если спорить попытаешься – Всеволод может и впрямь собаками затравить.
Только бубенцы звякнули на скоморошьем колпаке.
Это заметил тоже стоявший неподалеку дед Боян. Вещий старец, в отличие от Всеволодовых бояр, ничего не записывал, бересту не марал. Просто смотрел на усеянное мертвецами поле, на дымы костров, на плачущих женщин и кружащее воронье.
Смотрел и словно вбирал в себя картину страшную.
– Что, дедусь, слышал, что происходит? – негромко спросил его Мирошка. – Все плачут – князюшка наш смеется…
– Ничего, Мирон Иваныч, ничего, – степенно ответил Боян. – Испокон веку так было, что историю победители писали, да те еще, кто просто жив остался. Сам видел, какая тут вчера буря бушевала. Все целиком никто не зрел, никто не знает. Теперь вот каждый, кто уцелел, будет свое рассказывать, да по-своему. А из рассказов их общий рассказ сложится. И на истинные события он похож очень мало будет…
– За Тиборск обидно, за Берендеичей. В самом деле же вымарает их князенька из летописей. Себе всю заслугу утянет.
– Ничего, – повторил Боян. – Из летописей вымарает – зато из сказок не сумеет. Сказки – они много такого хранят, что память людская не сберегла.
Отдав важные самые распоряжения и слегка поуспокоившись, Всеволод стал величать отличившихся. Награждать каждого по заслугам. Кому – шубу соболью, кому – гривну златую, кому – земли надел в бывшем княжестве Тиборском.
Эти последние он раздавал особенно щедро.
Алешка Леонтьев сиял, как начищенный сребреник. За победу над змеиным воеводой получил он шапку горлатную, боярскую. Бояр-то вчера немало богу душу отдало, а детей боярских и еще больше. Надо за чей-то счет восполнять убыль – так отчего б и не возвысить меткого стрельца, самого Кащея наземь ссадившего?
– Доволен ли наградою, попович? – окликнул его дед Боян. – Ишь, раздулся-то от важности.
– А чего бы и нет? – шмыгнул носом новоиспеченный боярин. – Я, чать, самого Тугарина Змиуланыча одолел!
– Да видал я, видал, как ты его одолел… – хмыкнул вещий певец. – Обманул, да в спину ударил… Гоже ли так богатырю?
– А чего негоже-то? – обиделся Алеша. – Он меня сильней был. И выше. Так только справедливо вышло. Да и вообще в спину вернее бить, надежней.
– Худой из тебя богатырь-то, – покачал головой Боян. – Ни чести в тебе, ни благородства.
– Я живой зато! И при боярской шапке! А более честные и благородные – в земле лежат!
– И не поспоришь ведь, – хихикнул Мирошка. – Дедусь, ты чего к нему привязался-то? Как сумел, так и победил. Всяко лучше, чем если б честно голову сложил, а Всеволод бы сейчас не его, а Тугарина бы награждал. Вон, глянь-ка лучше на Ваньку Тиборского!
Иван стоял перед Всеволодом с опущенными плечами. Тот внимательно смотрел на него, размышлял, оглаживал бороду. Переводил взгляд с Ивана на дочерь свою, Елену – та тоже сидела так, что краше в гроб кладут.
Вчера овдовела ведь только.
– Батюшка… – подала было голос молодая княгиня.
– Тише, доченька, тише, – ласково улыбнулся Всеволод. – А ты, Ванюша, молодец, молодец. Подвиг совершил великий. По подвигу и награда тебе будет.
И на награды князь не поскупился. Самолично Ивану цепь золотую на шею повесил, платьем одарил с собственного плеча, монет отсыпал не скупясь, коня выдал лучших кровей.
– Вручил бы я тебе еще и меч княжеский, да лучше твоего у меня все равно нет, – развел руками Всеволод, косясь на Самосек. – Славный меч-то у тебя. Где взял такой, коль не секрет?
– Да так… нашел… – промямлил Иван.
– Нашел?.. Ай, и повезло же тебе. Такую вещь – и просто нашел. Верно в народе говорят – добрым молодцам счастье. А ты, Ванюша, молодец добрый. Богатырь настоящий. Век тебя помнить будем теперь. И подвиг твой тоже. Ступай теперь.
Иван растерянно посмотрел на князя, на подарки богатые, которыми тот его увешал. И, сам не зная, что имеет в виду, спросил:
– А… а это что ж… всё?..
– А чего ж тебе еще? – укоризненно спросил Всеволод. – Али мало?
– Да нет, я просто…
– Ну а просто – так и иди себе. Ступай, ступай, Ванюша. Кащея одолел – ну и молодец.
Иван послушно поплелся прочь. В голове теснились мысли – и непривычно им там было, не по себе. Ивану казалось, что происходит что-то неправильное, но он все не мог уразуметь, что именно.
И посоветоваться не с кем. Ни Яромира рядом нет, ни брата старшего, ни хотя бы батюшки Онуфрия, пусть он и невдомек все как-то глаголил.
Никого не осталось.
Вещий Боян и скоморох Мирошка тоже отойти успели – не захотели Ивану на глаза попадаться. Да и вечерело уже, солнце к небозему шло. Все почти разошлись – кто к еще не снятым шатрам, кто за костромские стены, а многие и вовсе уж отбыли, разъехались по своим городам и княжествам.
Брел Иван среди тел мертвых, среди неупокоенных все еще. Изредка замечал знакомые лица – вон того гридня, кажись, при кремле встречал, а вон тот – как бы не сам меченоша княжий, Ворох. Трудно сказать доподлинно – тяжелым чем-то голову раскроили, все нутро наружу выползло.
Их продолжали сжигать, закапывать, да очень уж много вчера народу погибло. А живых мало осталось – как тут успеть?
Хорошо хоть, не лето сейчас. Полежат еще денек-другой, прежде чем завоняют.
– Ну что, щедро тебя князь-батюшка одарил? – донесся язвительный голосок.
Иван растерянно моргнул. Он сам не заметил, как пришел к стоящей на опушке избе. Видно, ноги сами принесли.
Изба переминалась на огромных куриных лапах, пыталась поправить растрепавшуюся крышу. Под полом возилась Василиса – латала что-то, смолой замазывала. Вокруг увивался черный кот – держал хвост трубой и временами мявкал.
– Здрава будь, Васька, – кивнул Иван, подходя ближе. – Вот, одарил… да… А тебя одарил?
– Я и не спрашивала, – фыркнула Василиса. – Ну его в дупу с его подачками. Мне теперь злато-серебро вовсе не интересно.
Новоявленная баба-яга не теряла времени даром. На крыльце стояли сапоги-скороходы, лежали гусли-самогуды. Свернулся на земле ковер-самолет. Все умные вещи Василиса прибрала, какие найти сумела.
– Ты там палицы вот такой длины нигде не видел? – спросила она Ивана, раздвинув ладони.
– Да там палиц этих – целые вязанки… – недоуменно ответил княжич. – Тебе какую?
– Да никакую, забудь… – вздохнула Василиса. – Сама потом поищу. Помоги ковер поднять.
Вместе с Иваном они кое-как доставили его в избу и запихнули за опечье. Отдуваясь, Иван спросил:
– Куда подашься-то теперь?
– В лес, – коротко ответила Василиса, наливая коту молока. – В чащу, поглубже. А ты?
– А я… сам не знаю, куда я теперь.
Василисе стало Ивана даже жалко. Ну чисто телок потерянный, от мамки отбившийся. Хоть и свершил за минувшие восемь месяцев немало подвигов, хоть и объехал половину белого света – а все за хвост волчий держась. Свезло дураку середульнего Волховича из капкана вызволить… или не свезло, тут уж как посмотреть.
Пропадет он теперь в одиночку-то.
– Скатерть-самобранку не потерял там? – вспомнила Василиса.
– Не, вот… – высунул край из-за пазухи Иван. – Тебе нужна, что ль? Бери, коль надобна, мне не жалко…
– Да… нет, не нужна, – махнула рукой княгиня. – Оставь себе.
Ночь эту Иван здесь же и провел, на печи. Неспокойно спал, тревожно. Проснулся ни свет ни заря, дернутый за ногу Василисой.
– Слезай, заспиха, – бросила ему юная баба-яга. – Погребение проспишь.
– Чье?.. – моргнул Иван, сваливаясь на пол. – Вчера ж всех хоронили.
– Всех, да не всех. Самое главное еще осталось.
И впрямь – самое главное осталось. Кащей Бессмертный.
Побежденный, обессилевший – но по-прежнему бессмертный.
Он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Не мог колдовать. Но убить его все равно не получалось никак – и никто не понимал, отчего.
Обломки Кащеевой иглы нашли и раздробили в крошку. А эту крошку для верности еще и расплавили. Расколотили в пыль и каменное яйцо – просто на всякий случай. Ничего, кажется, не осталось от Кащеевой смерти.
Только он все едино не умирал.
Князь Всеволод отдал Кащея своим катам и заплечных дел мастерам. Вчера те весь день оттачивали на нем мастерство, уморились уже донельзя – а ничего так и не изменилось.
Кащея вешали. Кащея топили. Кащея потрошили. Кащея рубили на части. Кащея пронзали стрелами. Кащея раздавливали каменными плитами. Кащея травили ядами. Кащея варили в кипятке. Кащея сажали на кол.
Ничто его не брало. Он только смотрел на своих мучителей, да улыбался насмешливо-равнодушно. Изредка ронял словцо-другое – говорить он по-прежнему мог.
Но убить его не получалось, да и боли он явно не чувствовал. Даже поизмываться не выходило толком, даже отомстить за все причиненные беды.
Князь Всеволод узнал откуда-то, что Василиса Премудрая стала последней бабой-ягой, и повелел той явиться пред свои очи. И княжичу Ивану тоже – да чтоб меч-кладенец не забыл прихватить.
Василисе пред очами Всеволода представать не хотелось, но отказывать было чревато. Князь Владимирский сейчас первый на Руси средь владык – даже бабе-яге негоже с ним ссориться.
И она пришла. С Иваном вместе спустилась в подземелье костромского детинца. Глубоким то оказалось на редкость, хоть город и невеличка.
Жарко было. Пять полуголых катов орудовали клещами и черпаками, поливали недвижимого Кащея маслом. Когда тот пропитался им, как гусиная тушка, – целиком сунули в раскаленную добела печь.
Кащей сгорел мгновенно. До костей, до голого скелета. Но каты ничуть тому не порадовались. Ведь уже через минуту кости стали покрываться мясом, снова наросла струпная кожа, мелькнули бесцветные старческие глаза…
Все это тут же снова сгорело. Печь пылала так, что потом все обливались. Два дня топили, чтоб до такого ее раскалить.
Но что толку, если Кащей тут же опять стал оживать? Он возрождался гораздо медленней, чем при целой игле – но все же возрождался.
– Живет, скотина… – выдохнул старшой кат. – Никак не помирает… И серебром уж попробовали, и огнем, и осиной… Ничто не берет…
– Ладно, доставайте его, – велел сидящий в углу Всеволод.
Конечно, можно было и дальше держать Кащея в раскаленной печи, не давать вернуться в человеческий облик – да что с того проку? Он все равно даже шевельнуться не может.
Безо всякого почтения царя нежити бросили на голый пол. Через несколько минут тот пришел в обычный свой вид, рассмотрел стоящих над ним людей и криво улыбнулся.
– Что, женка моя Василиса, теперь ты с дураком этим? – спросил он, прищурившись. – Деверем своим, Ивашкой?
– Вот еще, – фыркнула Василиса. – Нужен мне Ванька-Дурак, как боярышне лапти.
– Нужен иль не нужен, а молва вас все равно соединит. Иван-царевич, да Василиса Премудрая, победители Кащея Бессмертного.
– Не царевич я, – огрызнулся Иван. – Княжич.
– Возведут в царевичи, не сомневайся. Хоть ты и дурак.
Всеволоду речи насчет всяких там царевичей не понравились. Поерзал князь на грубо сколоченной лавке и спросил:
– Так что же это, Василиса свет-Патрикеевна?.. Ту ли это вы самую иглу разломали, или не ту все-таки? Живет ведь Кащей! По-прежнему бессмертный!
– Сама вижу, – пожала плечами Василиса. – И невдомек мне причины того, княже пресветлый. Игла та самая, это точно. Силенок-то он всех лишился, сам видишь. И обычных человечьих, и чародейных. Все равно что растением сделался, только что говорящим. Вы ему, главное, пить и есть не давайте – сейчас это ему вряд ли поможет, но… береженого бог бережет.
– Растением… – проворчал Всеволод. – Покуда он растение – то еще ладно. А вот коли он вдруг силы вернет? Поручитесь мне, что не случится такого?!
– Ты ошалел, что ли, старый? – закатила глаза Василиса. – Кто тебе в таком поручится?
Всеволод аж заморгал от такой дерзости. Так с ним разговаривать только Мирошка смел, но он-то скоморох, юродивый. А тут какая-то девка… пусть и боярышня урожденная… пусть и княгиня вдовая… пусть и царица по мужу… пусть и баба-яга новоявленная…
Что-то многовато титулов получалось. Мысленно их все перечислив, Всеволод неохотно обиду проглотил. Решил на сей раз смолчать, но после припомнить при случае.
Когда перестанет быть Василиса нужна, когда расправится он с Кащеем окончательно.
– А что если… что если Кащей уже силы вернул?! – вдруг вскинулся Иван.
– То есть как? – не понял Всеволод. – Ты, Ванюш, слепой, что ли? Вот же он лежит, еле дышит.
– А вдруг прикидывается?! – выхватил меч княжич. – Притворяется, чтоб бдительность нашу усыпить?! А как мы поверим, что он и впрямь ослабел, как отвернемся на секунду – так он сразу ка-ак…
– Хек. Хек. Хек, – с явным удовольствием произнес Кащей. – А что, почему бы и нет? Глядите-ка – дурак-то поумней вас всех оказался.
Всеволод и Василиса опасливо переглянулись. Всеволод осторожно потянулся посохом княжеским, пихнул Кащея в бок. Тот даже не дернулся.
– Да не мели ты глупостей, Ванька! – рассердился князь. – Для чего ему вот так-то прикидываться?! Он же не скоморох какой, чтоб впустую чудить! Ты лучше испробуй на нем меч свой – может, с кладенца какой прок будет?
– Да рубил я его уж Самосеком… – вздохнул Иван. – Толку-то…
Но все ж послушался, рубанул. Ногу отрубил, руку потом. Как во всех прежних случаях – ничего не изменилось. Снова все срослось, только крови лужа натекла.
Черной, ядовитой.
– Еще давай, – велел Всеволод. – Ты меча-то не жалей зазря, Ванюш. Чего его жалеть?
Иван пожал плечами и продолжил трудиться. Самосек в руках странно пощелкивал, словно раздраженный бессмысленной работой.
В конце концов княжич расстарался и разрубил Кащея точно вдоль, как хотел когда-то. На две безупречных половинки.
И все верно – правая половина рассыпалась прахом, а из левой все восстановилось. Снова стал Кащей целехонек.
– Это бесполезно, – произнес Кащей, едва к нему вернулся рот. – Вы не сможете меня убить, хоть забросьте в жерло огнистой горы. Впрочем, полагаю, вы настолько глупы, что не сумеете понять столь очевидной вещи.
– Да нет, это как раз ты дурак! – процедил Всеволод. – Василиса Патрикеевна, а ты что помалкиваешь?! Ведьмовством своим можешь тут пособить, али как?!
Василиса присела рядом с Кащеем на корточки. Она переоделась с утра в простой беленый сарафан, но оставила на плечах собачью ягу. Пристально глядя на бывшего… хотя бывшего ли?.. мужа, она покатала во рту слюну и плюнула тому точно в глаз.
– Теперь можно его убить?! – оживился Всеволод.
– Нет, конечно, – аж моргнула от изумления Василиса. – Это я просто так. Давно хотелось.
– А-а… ну ладно. Но ты сделать-то все-таки можешь что-нибудь?
Василиса только отмахнулась. Приблизив свое лицо к Кащеевому, она заглянула тому в глаза. В самую их глубину заглянула.
И увидела то, что уже и так замечала. К Кащею… вернулись чувства. Не все, далеко не полностью, а лишь легкая тень былого, но он уже не был тем равнодушным мертвяком, каким его знали прежде. Не только зимняя стужа теперь звучала в его голосе. И глаза были уже не пустыми буркалами.
Но самое важное именно в том, что вернулось не все, а только часть. Значит…
– А вот это по нраву ли тебе, Кащеюшка? – задумчиво молвила Василиса, извлекая из рукава золотую монету. – Узнаешь?.. Из твоей собственной казны.
– Номисма, – с явным удовольствием произнес Кащей. – Может, и впрямь моя, но не поручусь. Я не знаю каждую свою монету в лицо, хоть иные и травят байки на этот счет.
Василиса его не слушала, а внимательно наблюдала за глазами. Искала, сверкнет ли в них неестественная алчность.
Что-то и впрямь сверкнуло. Но опять же – только легкая тень, чуть заметно. Могло и вовсе померещиться.
– Ты провел еще один ритуал, – полуутвердительно произнесла Василиса. – Что на этот раз? Шило, наперсток?..
– Догадалась, премудрая, – хмыкнул Кащей. – Осторожней, Василиса, люди чересчур умных не любят. По себе знаю.
– Значит, все-таки сумел… Сумел-таки…
– Сумел, как видишь. Я получил это от ключ-камня. Великое знание. Даже без иглы – я все едино бессмертный.
– Что за знание?! – прикрикнул на него нетерпеливо Всеволод.
– Вторая игла, – ответила вместо Кащея Василиса. – Или не игла, а другая какая вещица. Не вся жизнь Кащея была в этой. Большая часть – но не вся.
– Правильно, – подтвердил Кащей. – Я веками над этим работал. Хотел повысить надежность. Но все не решался приступить к ритуалу. Слишком велик был риск, мне казалось. Возможно, я бы никогда и не решился, если бы вы не похитили мое яйцо с Буяна. Благодарю вас за это.
– Ах ты ж!.. – стиснул рукоять меча Иван. – Еще и потешается!..
– А чего над дураком не потешаться? – холодно спросил Кащей. – Дурак ты. И все вы здесь дураки. Кащея победили, ишь. Герои сказочные. Жалко, не доработал я немного ритуал. Совсем немного не успел. Еще бы пару месяцев – и стала бы моя старая игла обычной иглой. А так получилось, что в одной игле – сила, а в другой – жизнь. И силы вы меня лишили. Радуйтесь, что же. Смейтесь. Хохочите. Прыгайте от счастья.
– И где она, вторая твоя игла?! – закричал Всеволод.
– В яйце. Где ж ей еще быть?
– Что, опять в яйце?! А яйцо тогда где?!
– А яйцо… ищите сами. Может, когда и найдете.
До самого полудня продолжались попытки уничтожить Кащея окончательно. Уже из чистого упрямства придумывал ему все новые казни Всеволод. Но в конце концов проголодался князь, и взгляд его стал усталым. Безо всякого интереса смотрел, как подвешивают Кащея вверх ногами, как надрезают на шее жилы в тщетной надежде обескровить.
– Все бесполезно, – покачала головой Василиса. – Не убить его никак.
– Ну так закуйте его в цепи, положите в свинцовый гроб и заройте как можно глубже! – рявкнул князь. – И пусть живет там хоть до Гаврииловой трубы!
Так и сделали. За три дня сорок кузнецов сковали гроб в сорок пудов и цепи такие, что Великого Змея удержат. Опутали ими Кащея Бессмертного так, что живого места не осталось.
И крышку надвинули.
– Я буду ждать, – донесся из-под нее голос. – Я могу ждать вечно. Я бессмертный. Когда-нибудь все это забудется. Ваши потомки не будут помнить, кто я и кем был. Я стану просто страшной сказкой. И вот тогда я освобожусь. Тогда я вернусь.
– Угомонись, сморчок трухлявый! – шарахнул кулаком Всеволод. – Ты проиграл!
– То, что я проиграл, еще не значит, что вы победили. Хек. Хек. Хек.

Эпилог

Вскоре после войны выморенное и обезлюженное Тиборское княжество отошло к Владимиру. Развалины Тиборска заросли лесом и канули в безвестность. Со временем забылось даже само имя этого города.  
Всеволод Большое Гнездо прожил еще пять лет и скончался в 1212 году после тяжелой болезни.  
Алеша Попович погиб 31 мая 1223 года на реке Калке.  
Выжившие поляницы рассеялись по русским княжествам и утратили былые обычаи.  
Древний демон Вий Быстрозоркий, лишившийся большей части могущества, исчез в земных недрах и почти перестал появляться в мире живых.  
Молодильная яблоня, выращенная Всегневом Радонежичем, исправно приносила плоды, пока брошенный сад не разорили случайные тати. Спустя несколько месяцев на этом месте нашли несколько младенческих скелетов.  
Кот Баюн жил при дворе императора Генриха, пока не вырос до прежних размеров. После этого его стали опасаться и даже попытались посадить на цепь, но он сбежал и удалился в Понтийские горы, где его след и затерялся.  
Василиса Премудрая, ставшая последней бабой-ягой, поселилась в дремучем лесу и прожила там многие века. Говорят, ее избушка на курьих ножках и посейчас бродит где-то в глухих чащах.  
Княжич Иван в 1208 году отправился в Кащеево Царство, где и пропал без вести. Меч Самосек сгинул вместе с ним.  
После падения Кащея его подданные быстро захирели и погрязли в междоусобицах. Оплетаи, дивии и горные карлы скрылись в недрах Каменного Пояса. Псоглавцы, людоящеры, самоядь и жлезнокоготные коршуны вымерли. Нечистая сила растворилась в Нави. Костяной Дворец был всеми оставлен и со временем обратился в руины, а несметная казна его хозяина – разграблена.  
В 1237 году на Русь напали монголы, прошедшие на своем пути через остатки Кащеева Царства и вобравшие в свою орду народ татаровьев, с радостью присягнувший им на верность. Немногочисленные нелюди и чудеса были стерты с лица земли окончательно, и память о них сохранилась лишь в народных преданьях.  
Кащея Бессмертного три года держали в темнице Владимирского кремля, а потом тайно перевезли в дальний острог и замуровали заживо в глубоком подземелье. Точное его местонахождение неизвестно по сей день.  
И только где-то в недрах земли, в каменном мешке, в кромешной тьме, все еще звучит иногда тихий смех.  
– Хек. Хек. Хек.